Козявка вдруг ожила, да как заорет!
Старший кусты раздвинул, смотрит на нас своим лицом волка, удивляется, козявка тут же заткнулась. Оба от страха двинуться не можем и на него, как кролики на удава, пялимся.
— Вот так-так! — говорит он и улыбается, скотина, при этом. — Вот так удал молодец! И от бабушки ушел, и от дедушки ушел. И девицу-красавицу с собой прихватил. Девица-то откуда? Неужели в лесу нашел?
И аппаратик для отрезания рукой подкидывает, дядя Витя точно так же с зажигалкой любил играть.
Я козявке глаза ладонью заслонил, а сам смотрю на него, ничего не говорю, молчу. Козявка дрожмя дрожит, но держится и мою руку не убирает. Чувствую, веки сплющила.
А в самый такой момент, когда почувствовал, что сейчас меня не станет, в носу засвербило, и я чихнул. Стыдно стало, досадно, такой героический момент чихом испортил, но все равно, сопли текут, а смотрю прямо ему в глаза.
Он еще раз улыбнулся — и оскал-то у него волчий, ей-богу! — потом помрачнел и говорит:
— Нужны вы мне больно убивать вас, это уж как-нибудь без меня.
Не так он говорил, но смысл был такой.
И в лес ушел вразвалочку, к ржавым рельсам, аппаратик свой вытаскивать. Даже не обернулся.
Нашел он его быстро, потому что очень скоро со стороны ржавых рельсов зажужжало что-то и поднялось в воздух. А потом и звук пропал.
— Во как, — говорю.—А чего это он нас не убил?
— Пожалел, наверное, — сказала козявка.
— Непохоже, чтоб пожалел. А чего это ты обмякла, когда я рот тебе зажимал? — спрашиваю.
— А чтоб тебя испугать. Чтоб ты подумал, будто я умерла, и меня пожалел. Теперь-то ты уж точно ребеночков со мной станешь делать.
Дура — она дура и есть. _
Решил я тогда вмазать ей как следует по ее тощей дурацкой шее, но не вмазал. Потому что как раз в этот момент на меня нашло вроде как просветление. Даже не знаю отчего—то ли от силы чувств после всего, что мы с козявкой пережили, то ли от чего-то еще, но в этот момент я почему-то враз вспомнил то место, где мы тогда с козявкой сидели. Мы с Тимуркой как раз на этом месте вот так же сидели и домой думали идти, а чтоб крюка через Литвинов-ку не давать, угол срезать решили и пошли к деревне наискосок, я и сейчас прекрасно помнил дорогу.
Поэтому и не вмазал.
Я в ту сторону рукой козявке показываю, куда мы с Тимуркой шли, и говорю:
— Я вспомнил. Вот туда нам надо идти.
Козявка упрямится.
— Да ты что, — говорит. — У нас же теперь эта штука есть, на которой они по рельсам ехали, мы же вмиг на ней до твоей Литвиновки доберемся. Так же быстрее!
Я отвечаю:
— А так — короче!
На самом деле я не знал, короче или не короче, вроде одинаково пешком, что отсюда, что от Литвиновки, но от Литвиновки дорогой идти, а здесь дороги никакой нету, еще когда на дорогу выйдем. Так что получилось, что права козявка, а не я, и надо пробираться к Литвиновке на дрезине. Но я опять повторяю:
— Так короче.
И дурацким смехом смеюсь.
— Так короче, так короче, так короче!
Заклинило меня на этих словах, я уж и сам не хочу их повторять, да и вообще решил на дрезине, но смеюсь и все повторяю:
— Так короче, так короче, так короче!
Уже и смысл их потерялся, уже кажутся те слова мне какой-то фамилией иностранной, то ли Таккороче, то ли Такко Роче, а я все говорю их и говорю, а как скажу, мелькает на секундочку какая-нибудь картинка — или дядивитина голова в лужу катится, или моя мама прекрасноголая на полу вагона лежит. И никак не остановлюсь.
Я рукой козявке показываю, мол, пойдем к дрезине, а сам все смеюсь и повторяю со смехом:
— Таккороче-таккороче-таккороче!
Словно заклинание какое-то дьявольское.
Козявка смотрит испуганно, но держится за меня и ведет меня к дрезине, хромает. А я уже и себя не помню.
Немного я очухался, когда мы на дрезине уже к Литвиновке подъезжали, задом наперед. Козявка молодцом, сама разобралась с управлением, без меня. Правда, там и разбираться-то нечего, простой пульт. Вкл-выкл, взад-вперед, быстрее-медленнее, и тормоз, вот и все кнопки. Там еще другие были, но мы на них не обращали внимания.
— Нормально? — говорит козявка.
— Нормально.
Но в голове еще долго стучало, спасибо, что без картинок:
— Таккороче-таккороче-таккороче...
Когда к Пестимьяново шли, голова уже не болела, но и насморк остался, и озноб, и кашель, и в груди хрипело, а главное, слабость, и так хотелось в постельку и чего-нибудь горячего выпить, да хоть бы и на дороге прилечь, на дороге такая мягкая пыль была, но ничего не поделаешь, мы же помнили, что взрывы — завтра.