Да и по-любому нельзя было не идти, потому что у козявки еще хуже нога разболелась и сильно распухла, так что той ногой она босиком шла. Я не знал, что у нее с ногой, подозревал, что там трещина кроме вывиха или вывих не до конца вправил, ну, маленький я еще и в медицине не разбираюсь. Так что слабость — не слабость, а все равно время от времени ее на закорках нес, хоть она и говорила «не надо, ты сам больной». Упрямая такая! Но нога у нее, кажется, очень сильно болела.
Пестимьяново я узнал по церкви, та около кладбища стоит, от домов через поле. Попа-то у нас не было, пустая церковь стояла, мы туда с Тимуркой рыжим играть ходили в монаха и разбойника, это он такую игру придумал.
Я козявку на землю спустил, смотрю.
— Вон оно, — говорю — наше Пестимьяново. Дошли мы.
Тут мы сели на дорогу и в голос заревели, как маленькие.
Когда мы, наконец, дошли до деревни, оказалось, что ее кто-то сильно пограбил. Хотя у нас и грабить-то нечего, если только у того богатого геморроя. Двери выломаны, замки сорваны, иногда окна разбиты — кто-то на славу здесь погулял. И всех собак постреляли, так и лежали, кто на улице, а кто во дворах. Лошадей и коров не было, увели. Куры, правда, остались.
Я — домой, а дома полный разгром, и компьютер наш большой утащили. Маленький-то еще на перроне бандиты отняли. Я к тайничку своему под порогом, второй ножик оттуда взял, а медаль оставил (у меня там медаль лежала, нашел), потом в доме порылся, миску нашел, пару ложек, котелок солдатский от папы, картошку с полу собрал, луковку. Трав маминых С подоконника взял и разорванную упаковку бинта. Всё. Если б я себя хорошо чувствовал, то и по другим бы домам прошелся, потому что теперь в деревне все наше стало — мое и козявкино, только сил не было, завязал все в узел из старой маминой юбки и пошел к дому богатого геморроя, где меня козявка ждала.
Сидит на пороге и кричит мне издали:
— Есть подвал! Хороший!
Подошел ближе, она уже тише:
—Только еды там никакой нет. И свет не включается почему-то.
Я говорю:
— Разберемся. Деревня большая, что-нибудь да найдем. Взрывы же только завтра.
И плюхнулся рядом с ней на ступеньку. И чувствую, сил совсем нету.
А козявка все понимает, надо же. Взяла меня за руку, подняла, повела внутрь, хоть и сама хромает.
— Вот, — говорит, — подвал.
Я зажигалкой посветил, смотрю — а подвал-то винный, только вино из него забрали. Полки для бутылок рядами, да и на полу кой-где бутылки валяются, разбитые и пустые, а еще там был громадный диван, а перед диваном стол, зеленым сукном оббитый. Да еще стулья поломанные вокруг стола. И правда, на припасы даже никакого намека. В холодильниках, наверное, наверху он припасы свои держал. Но те, я по дороге в подвал заметил, стояли оба раскрытые и пустые.
Я — на диван, и словно бы отключился. То есть не заснул, все вижу, но ничего не понимаю, лежу. Слышу вдруг через какое-то время:
— Вот, попей.
Стоит передо мной козявка, в руках у нее чашка, а в чашке чай. Как она ухитрилась тот чай сварганить — загадка.
Я чаю отхлебнул, говорю:
— Это... А как тебя зовут? Я забыл.
— Лика.
— А меня Леша.
— Я знаю.
— Знаешь, Лика, — говорю, — если ты еще не раздумала, то я тебе сегодня воткну.
— Конечно, — говорит.—А как же иначе.
— Только не сейчас. Сейчас я чего-то... не очень. Ладно? .
—Да ладно, — говорит.—Так уж и быть. До вечера ребеночки подождут. Алешенька.
А меня еще никто не называл так.
После чая мне как будто бы легче стало, я ей ногу туго перевязал (и как раньше не догадался? Ведь знал, что перевязка нужна!), и наружу выбрался, на порог. Небо к вечеру почти совсем прояснилось, и так это было приятно, что даже объяснить не могу.
Лика с палочкой прихромала тоже, сидим, на закат любуемся, грызем сырую картошку с солью. Я весь в соплях, глаза красные, но такое облегчение на меня нашло, что я даже про маму вспоминать перестал.
Говорю Лике:
— В деревне-то, хоть ее и пограбили, всего навалом, надо будет насобирать, пока взрывы не начались. И воды в ведра набрать вон из того колодца. Потому что непонятно, сколько нам в том подвале сидеть.
— А я уже еды набрала, пока ты спал, — говорит Лика. — Тут, и правда, много еды осталось. И вода есть, правда, пока немного, она тяжелая. И по огородам сейчас пройдемся, а как же!
Вдруг смотрю — точки высоко в небе. Много. Мигают и по небу передвигаются. В нашу сторону. И что-то наверху загудело.
— Смотри, — говорю, — самолеты. А ты говорила, что не будут летать.