Прин пыталась составить в уме карту темного сада, через который они шли сейчас.
– Ты знаешь, что такое карта? Настоящая карта?
– Да… конечно, – ответила Прин, удивленная серьезностью Лавик.
– Но ты их видела? Я не про каракули на твоей астролябии, они ничего не значат.
– Я о них слышала. Бабушка объясняла мне, как моряки находят по ним дорогу вдоль берегов, а одну я видела своими глазами.
– Какую?
– Ну… она глиняная была. Карта сада. Покрытая чем-то вроде травы. Там стояли деревья и игрушечный домик. По ручью струилась вода, омывая маленькие камни и статуи…
– Да это просто макет! – засмеялась Лавик. – У нас таких с дюжину раскидано по сараям, чтобы облегчить садовникам работу с посадками – это тоже Белхэм придумал. Садовники ведь карты не умеют читать, да и ты ни одной не видела. – Факел на миг осветил ее лицо. Прин молчала. – Не видела, не видела! Карта – это чертеж на пергаменте. На ней можно видеть расстояния и направления, ничего больше. Я так и знала, что ты не видела. Я никогда не видела город – сверху, весь целиком, – а ты карту.
Сейчас Лавик казалась Прин самой одинокой из всех людей и очень-очень близкой. Прин отвела глаза, опасаясь увидеть, что Лавик тоже на нее смотрит.
Цветик кашлянула.
Две толстушки – одна мать, другая, считай, сирота – шли плечом к плечу через темный сад, шлепая босыми ногами по кирпичной дорожке. Вдвоем, но порознь.
Впереди все так же маячила спина Ардры в холщовой безрукавке.
– Что-то в твоих словах подсказало мне, что ты их не видела, – опять повторила Лавик. – Не знаю, что – но когда становишься матерью, твои чувства обостряются, хотя мысль работает уже не так ясно.
– Я знаю. – Прин в Элламоне часто нянчила детишек своей обширной родни и была единственной нянькой двухлетнего сынишки кузена-пекаря. – Понянчишь малыша три часа кряду и вовсе думать перестаешь. Потому-то я и не хочу своего. – Она прижала к себе теплую Цветик.
– Ну, неправда… Через неделю опять начинаешь думать – так, понемножку. Это если сама нянчишь – если рабыня, думаешь только о том, как бы свалить на нее все заботы. Но голова снова начинает варить… со временем.
– Детки – это чудо, прелесть, награда, утешение в настоящем и надежда на будущее, – сказала Прин. – Но своих я заводить не хочу – пока.
– Угум, – сказала Лавик, глядя в спину сводного брата. – Я тоже так думаю, но рада, что она у меня уже есть. Я умерла бы тысячу раз, если б ее потеряла, но любой, кому доводилось иметь дело с детьми, прекрасно бы тебя понял. – Ее лицо при свете очередного факела расплылось в фамильной улыбке.
Прин начинала жалеть, что не отдала Цветик марширующему впереди парню. Малютка была довольно тяжеленькая, да и с Лавик без нее можно было бы поговорить о чем-то другом. Однако она твердо решила не возвращать дитя матери до конца прогулки.
– Спасибо, что подержала ее, – сказала Лавик.
Бабушка, должно быть, то же самое чувствовала, когда мать Прин вручила ей теплый, сопящий сверток пятнадцать – нет, почти шестнадцать уже – лет назад.
– Вот мы почти и пришли.
Дверь в замок – новый сгусток темноты – поглотила Ардру; Прин, Лавик и Цветик вошли туда вслед за ним.
13. О выживании, празднике и беспредельности знаков
«Те, кто плохо перечитывает, обречены читать одну и ту же историю бесконечно…» – говорит Ролан Барт. Что подразумевает это парадоксальное утверждение? Во-первых, что каждое отдельное прочтение включает в себя уже прочитанное, и то, что мы видим во впервые читаемом тексте, содержится в нас, а не в нем; таким образом мы сами представляем собой стереотип, уже прочитанный текст; текст, читаемый нами, читабелен лишь в той степени, в какой имеет с читателем нечто общее. Другими словами, мы, читая какой-то текст, видим в нем только то, что уже научились видеть.
Пожилая рабыня подала на подносе кубки из красного и синего камня, очень тяжелые, и граф налил что-то в кубок Прин из узкого кувшинчика, взятого у молодого раба. Внутри плескалась прозрачная жидкость, отражая лампы и стенки самого кубка.
Прин поднесла его двумя руками ко рту. Напиток, очень холодный, с фруктовым привкусом, обжег ей горло; она глотнула еще раз, и голова закружилась.
Граф тем временем взял другой кувшинчик и налил что-то темное в кубок Лавик.