Она пыталась встать, упершись руками в гальку, и что-то светило ей прямо в глаза. Огромная луна – в горах она ни разу такой не видела – стояла над волнистым горизонтом.
Галька сыпалась вниз. Над головой высился большой камень, рядом торчал еще один, пониже. Оба белели в ночи, как мел.
Прин села, обхватила руками колени. Ее подташнивало, но если посидеть тихо, может и обойдется. Наплывал туман, светила луна.
Вверху раздался крик. Сквозь круговерть листьев летела какая-то птица – мелькнуло зеленое крыло, и лунный свет поглотил все краски. Прин поднялась и вышла на край обрыва. Под ней клубился туман, под туманом катились волны, набегая на берег. Она набрала воздуху до боли в животе, едва не потеряв равновесие, и прокричала:
– Я, Прин, хочу предостеречь Морского Змея против Голубой Цапли!
Откуда она взяла эти слова? В тумане взметнулась серебряная струя, и Прин, зажав себе рот, отступила.
Под обрывом в тумане колебалось что-то еще. Вода? Нет, что-то плотнее воды.
Послышался всплеск, за ним другой. Вода раскрывалась, будто цветок, роняя в туман раскаленные лепестки.
Земля под ногами чуть заметно дрожала, бриз уже не шептал в ушах, а ревел.
Прин хотела сесть снова, боясь упасть, но застыла на месте. Из тумана вставала твердь.
Вот поднялись три башни и мост между ними. В них прорезались окна.
Море пенилось, со стен струилась вода. Здания поднимались; одно подпирало другое, покосившееся.
Туман обволакивал Прин со всех сторон. Вода отливала нефритом, пена – слоновой костью. Между домами пролегли улицы, на перекрестках вихрились водовороты.
Что это, стена рухнула? Нет, просто ил с нее отвалился.
Из воды появилось шесть… семь… восемь… девять резных наверший колонн. Одной капители в ряду не хватало.
Колонны поднимались все выше, стряхивая водоросли. Из воды выступила упавшая. Стали видны синие плиты на улицах и обвалившиеся колонны других домов.
И тогда Прин увидела.
Вода, замутненная илом и водорослями, излучала золотое свечение. Забытые желания нахлынули на Прин с новой силой, как пена, как ветер. Она не станет ничего брать, только посмотрит… ну, разве горстку монет.
Золото наполняло переулки и выливалось в улицы. Раньше оно, как видно, хранилось в каком-то доме… да не в одном.
Прин бегом спустилась с обрыва, вытаскивая ноги из ила. Ступила на мостовую. Начала пробираться через битый камень и раковины. Мокрая, грязная, исцарапанная, она карабкалась вдоль замшелой стены.
В конце переулка мерцало золото, но развалины преграждали путь. Прин показалось, что монеты, слитки, украшения движутся, струятся, как водопад…
Тогда она вспомнила о драконе.
Над сломанным карнизом сгустился туман, желтый от невидимой отсюда луны. Она ведь только посмотрит… Прин взялась за астролябию, холодную, будто тоже из-под воды, заглянула за угол… Всего шесть повозок? Скорее шестьсот! Целая гора, большей частью желтая, но кое-где темная, как железо, или позеленевшая от водорослей. А что же под ней?
Прин вздрогнула, увидев за колоннами у полуразрушенного колодца голову демона… но и та была золотая.
Миг спустя гора сокровищ зашевелилась.
По сверкающему склону, снизу доверху, прошла дрожь. Прин попятилась, врезавшись задом и плечом в угол дома. Золотые складки набегали одна на другую, обнажая крыло. Угловатое, в чешуе из монет, оно закрыло пятую долю небосвода, затенило весь двор. Неподвластное лунному свету, оно светилось само – дракон, чудище, Гауин.
Золотая голова за колоннами шевельнулась и посмотрела на Прин.
Та присела, вжавшись спиной в шероховатый камень.
Вдали поднялось над крышами другое золотое крыло. Ветхая стена рухнула под напором чудовищной морды. Под бронзовыми веками открылись черные ямы глаз. Унизанная самоцветами губа обнажила частокол неровных, обломанных кое-где зубов в коралловых деснах.
Прин, отступая, едва не растянулась.
Слышался шум воды и шум ветра.
Она снова набрала в грудь воздуха и крикнула во всю мочь:
– О великий Гауин, я вручаю тебе мое сокровище!
Поднявшаяся высоко голова теперь опускалась.
Что Прин испытала тогда – страх, ужас? Нет; чудовище было ужасом само по себе, и она наблюдала за ним как бы извне. Экстаз, безразличие, отвага, смятение бушевали в ней, сливаясь в нечто единое.