В распоряжении Лесли, росточком пять футов один дюйм, обычно имеется около шести потрясающих ухажеров, набранных, выражаясь деликатно, в не столь интеллектуальных кругах. Как она это делает с такой-то задницей и с такими зубами? Я отдал бы свой последний зуб мудрости, чтобы узнать… уж этот мне зуб; пустыня – не подходящее место для зубной боли.
Но вернемся в заснеженные Капуаны. «Керми, – сказала, помнится, Лесли (она всегда называет меня именем этого зеленого недоразумения из детского шоу, но я, будучи старозаветным рыцарем, не отвечаю ей тем же), – напиши, что это Явуз привлек мое внимание к Миссолонгскому кодексу».
«Лесли, – ответил я, – мы вместе потели в том турецком подвале. Ты выхватила у Явуза из рук пергамент, из которого он собирался свернуть косяк!»
«Ну пожалуйста, Керми! Что тебе стоит!»
Статью я, короче, дописал, и эти двое стали спускаться с горы вместе с ней, оставив мне унцию превосходнейшего гашиша. Лесли просила меня не считать это взяткой за исключение из эссе наиболее рискованных элементов ее открытия – жаль, что исключил, они бы определенно заинтересовали читателя. Мех на капюшоне Лесли трепетал на ветру; Явуз свой капюшон откинул, как последний кретин, и я видел его ястребиный профиль. Они обсуждали расписание автобусов в Хабини – видно, с часами у них обстояло лучше, чем тут у нас.
Такова история написания этой статьи.
Что до ваших, Хоквист, замечаний, то я чувствую себя несколько глупо: у меня ведь не было под рукой библиотеки, когда я писал этот опус для нашего эксцентричного математика-криптографа. Тем более что некоторые упоминаемые вами ошибки стали, скорее всего, результатом неправильной расшифровки моего не слишком четкого почерка.
Да ну, какая там Транспотия!
Я помню, что написал «Телепотия», что бы они там ни напечатали! Всё остальное, к моему глубокому сожалению – оговорки сознания, отвыкшего за долгие месяцы от цивилизованных штудий. Вентрис, конечно же, был не инженером, а архитектором. Линейное письмо Б, конечно, находили за пределами Крита, в Пилосе и Микенах – с чего бы иначе его назвали микенским? Poté действительно означает «никогда», но в современном греческом, а не в древнем, и не всегда употребляется с отрицательной частицей. В тот день мы говорили как раз по-гречески из-за Явуза, чей английский, помимо «деньги менять», слишком сюрреалистичен для понимания. Лесли, как вы наверняка знаете, говорит на чем угодно: на турецком, на арамейском, на украинском, на коптском, но я по-турецки только читаю. Не знаю, где Явуз научился греческому – вероятно, у пожилых торговцев Большого Базара, где в детстве разносил чай и салеп; у них греческий в таком же ходу, как некогда идиш на рынках Нижнего Ист-Сайда в Нью-Йорке.