«Ты хочешь сказать, что человек не в состоянии осознать свой удел, пока не опишет его словами и не даст ему название?»
«Да, именно так! Даже Адам и Ева наслаждались своими первыми годами жизни после изгнания из Рая, потому что не понимали, в чем именно заключалось наказание за украденное яблоко. Потребовался юнец Каин, чтобы открыть им глаза на то, что человечество утратило бессмертие. И это неприятное открытие породило новое слово: смерть.
Легкий стук в дверь выдернул Мари-Софи из горестных размышлений. Перед входом в каморку стояла повариха – с пышащей паром стряпней на подносе и таинственным выражением на лице:
– А вот и я…
Она подмигнула Мари-Софи, но, когда девушка уже собралась принять протянутый ей поднос, повариха еще крепче в него вцепилась и с любопытством вытянула шею:
– А внутрь что, не пригласишь?
Шустро протиснувшись из каморки в комнату номер двадцать три, Мари-Софи захлопнула за собой дверь. Повариха отпрянула от неожиданности и удивленно вытаращилась.
– Ну и ну! – возмущенно фыркнула она, воинственно вытолкнув вперед пышную грудь. – Мне хозяевами этой гостиницы вверено доставить новому гостю обед, а ты вход закрываешь? Когда мне поручают кому-нибудь что-нибудь принести, в данном случае горячий обед: суп, хлеб и вареную капусту с сардельками, то я, как и подобает, ставлю на стол поднос и вежливым тоном, который присущ мне после долгих лет работы в сфере питания и обслуживания, спрашиваю клиента, не желает ли он или она чего-либо еще, после чего и ухожу. И ничто другое на этот раз в мои намерения не входило!
Закатив к потолку глаза и отпустив один край подноса, повариха освободившейся рукой хлопнула себя по лбу и воскликнула:
– И чем я это заслужила?!
Мари-Софи, подскочив к поварихе, подхватила отпущенную сторону подноса, чтобы тарелки с едой не съехали на пол. Ей нужно было как-то умаслить матрону, чтобы та не ринулась прямиком к хозяину и не выплеснула на него историю своей жизни, которая уже изрядно всем надоела и неизменно начиналась словами: «Мне еще и трех лет не исполнилось, когда я испекла свой первый хлеб, до этого мне доверяли лишь месить тесто…» – а заканчивалась так: «…и когда меня в Байройте выгнали с работы за то, что я переспала с исландским тенором Гардаром Хоульмом… Сказала я: переспала?.. Нет, это они так сказали, когда в дело уже вмешался сам Зигфрид – брехун и клеветник! Тогда я и поклялась себе, что никому отныне не позволю вытирать об меня ноги! Да! Тем более этой пигалице, которая еще не родилась, когда я служила у Вагнеров и моей стряпней восхищались величайшие голоса века! И я не намерена мириться с таким обращением здесь, в Gasthof Vrieslander – заведении самого низкого класса из всех, где мне когда-либо доводилось работать! И вам это прекрасно известно!»
На этом пункте поварихиной тирады на хозяина обычно находило исступление, и он набрасывался на виновника, ругая того последними словами. Мари-Софи была уверена, что он пошлет ее выгребать уголь, а за бедолагой поручит ухаживать поварихе или Бог знает еще кому, что было просто немыслимо.
– Ох-ох, как же все это странно… – м ягко опустив руку на плечо поварихи, девушка усадила ее на кровать в комнате номер двадцать три. – Ч уднó́ для всех нас! Я сама не знаю, что мне думать: сижу вот целехонький день над чем-то, что вроде бы ничто и в то же время что-то ужасно загадочное…
Подняв на девушку понимающий взгляд, повариха сочувственно похлопала ее по ляжке:
– Мы как раз обсуждали внизу, на кухне, по тебе ли эта работа, и мнения разделились. Мы, конечно, не совсем в курсе, что именно тебе доверили, но вот официант думает, что вряд ли прилично поручать тебе такое… Ты такая молоденькая, и… сама знаешь… наедине с незнакомым мужчиной? – повариха стрельнула взглядом по упруго выпиравшей груди девушки. – М ожет, официант прав? Я имею в виду, эта комната, где вы находитесь… сама понимаешь…
Мари-Софи вспыхнула: кому могло прийти в голову, что она «обслуживала» бедолагу? Повариха собственными глазами видела его утром на кухне, и нужно быть физически и психически не в себе, чтобы разглядеть в этом оборвыше, без сил вывалившемся из дверей кладовки, обезумевшего от похоти донжуана. К тому же поварихе было хорошо известно, что Мари-Софи ‒ порядочная девушка!