Дверца распахивается с пронзительным скрипом, один из мужчин теряет равновесие, валится мертвым на землю и коченеет, а другой, встав ему на плечо, с трудом влезает в машину. Ухватившись обеими руками за ключ в замке зажигания, он после нескольких попыток заводит машину, берется за руль, приподнимется над сиденьем, включает передачу, нажимает на педаль газа и трогается с места.
Катафалк делает полный круг по темной площади. Шум мотора отражается от зданий, сотрясая выкрашенные золотой краской вывески. С подставки для гроба Лёве смотрит на земной шар, что покачивается над магазином всякой всячины, на сахарный крендель над кондитерской, на чашку с блюдцем над кафе «Берсерк», на бритву над парикмахерской и катушку ниток над магазином тканей.
Бедолаге не видно, как грохот двигателя распахивает двери церкви и прокатывается по церковному нефу так, что со стен осыпается штукатурка, а алтарный образок величиной с ладонь падает на пол. На его обратной стороне виднеется передняя часть изображения Спасителя из Назарета: рана в боку, гвозди и терновый венец смогли бы положить конец всем спорам о наличии или отсутствии у художника таланта.
А еще Лёве не видит, как слепо и молчаливо реагирует на шум мотора статуя в центре площади: голубой лунный свет больше не отразится в черных мраморных глазах любознательного цыпленка, его историю больше не будут рассказывать смешливым визитерам, никто в пивных Кюкенштадта не одолжит ему свой голос, прокричав: «Можно мне посмотреть?»
Катафалк сворачивает за городскую ратушу. Единственное, что слышит Лёве за шумом двигателя, – как скрежещет зубами водитель, когда его пальцы впиваются в рулевое колесо и он тратит последние силы, чтобы его повернуть. За углом ратуши смерть берет верх, руль выскальзывает из его рук, возвращается в исходное положение, и автомобиль катится вниз по улице по направлению к реке.
Площадь исчезает из поля зрения отца, но на мгновение, когда колесо катафалка попадает на кочку, вдалеке мелькает крыша гостиницы. Там в окошке мансардной комнатушки мерцает огонек свечи. Мари-Софи – милое дитя – сидит на кровати, уронив лицо в раскрытую на коленях книжку. Огарок свечи на комоде отбрасывает блики на обстановку комнаты: стул, ночной горшок, платяной шкаф. Святой исчез с яркой картинки над кроватью, хижина, что раньше была в его ладонях, теперь лежит в руинах на поляне, а обитатели хижины валяются меж обломков, словно поленья.
Сиропно-желтый отблеск свечи не освещает ни лицо девушки, ни страницы книжки, он застыл на ее затылке – на заплетенных в косу волосах – и оставил лицо Мари-Софи в тени ее печально склоненной головы. Ангел Фройде теперь не охраняет выходящее на запад окошко, он больше не собирает в свою книжку сны, и даже если бы он вернулся, ничего бы для себя здесь не нашел: она не видит снов, она уже не проснется…
Как только окошко исчезает за вершиной холма, мотор глохнет и с губ бедолаги срывается имя девушки – словно облачко пара от земли, вспаханной после солнечного жаркого дня, – и он скрюченной птичьей рукой проводит по крышке шляпной картонки: «Мари-Софи…».
Автомобиль беззвучно катится вниз, преодолевая последний участок дороги, оставшийся до берега реки. Со своего места Лёве видит тех, кто был на улице в ту давнюю ночь – четверых мужчин у полицейского участка. Трое из них – в форме военной полиции, они стоят на ступеньках участка, корчась от смеха над куском сардельки, которую один из них пристраивает на кончике носа другого. Четвертый – молодой человек у кромки тротуара, он застрял одной ногой в сточной канавке и выглядит так, будто похоронил в себе поэта. Его взгляд сосредоточен на улице, он улыбается уголком рта, что повернут к мужчинам в форме.
Когда машина, проезжая мимо, задевает своим кузовом предплечье молодого человека, который, кажется, совершенно измучен ожиданием, бедолага, переживая за него, морщит лоб. Лёве не знает, что этот житель Кюкенштадта знаком ему лучше всех, если не считать моей матери, это – Карл Маус. А Карл Маус никогда не узнает, что то, чего он так ждал все это время, уже появилось и исчезло, оставив после себя лишь черную полосу на его рукаве – словно траурную ленту. Он так и будет стоять и ждать.
Катафалк проезжает сквозь дорожное заграждение, замедляет ход и останавливается у самой реки. На воде у причала низко притоплена баржа. Ее рулевой, что сидел на поручне и курил трубку, когда прозвучал сигнал, теперь лежит на берегу, задумчиво уставившись на потухший в трубке табак.
Лёве вытягивается на подставке для гроба и пинает заднюю дверцу до тех пор, пока она не открывается, затем выползает из катафалка, зажав шляпную коробку под левой рукой, а правой волоча за собой сумку. Он осматривается в поисках какой-нибудь жизни – здесь нет никого, кто мог бы помочь несчастному бедняге, не знающему, куда он направляется.