Тупик.
Иван Иванович подпер подбородок руками и недоверчиво покачал головой:
– Да вы сумасшедший. Господи, как я вам завидую.
– Я сумасшедший?
– Вы помните столько прекрасных невероятных вещей. Мне тоже хотелось бы так сойти с ума. Но я, увы, помню только правду: войну, жизнь после войны, серых людей, серые улицы, аресты… После смерти отца мать вышвырнули с работы. Ей повезло – ее не сослали как «члена семьи». Через год она нашла работу уборщицы в гастрономе. Меня не приняли в пионеры, может, и к лучшему. Чудо, что потом я поступил в институт, но это было уже после смерти Сталина, казалось, что теперь все будет иначе. Я начал учиться, и тогда появились книги. Ну, понимаете – самиздат. Сперва я прочитал «Один день Ивана Денисовича», едва с ума не сошел, а потом стихи Мандельштама, рассказы Варлама Шаламова, господи… Столько всего было. Мне повезло – почти два года я встречался за водкой с другими такими же идиотами из института, но ничего не случалось. А потом Женька Гуралев остался на Западе. Его послали на какую-то конференцию в Стокгольм, а он остался. Тогда за нас взялись, разразился скандал – академик Гуралев должен был стать директором института, а тут его сын сбежал. Завели дело, начали ходить по квартирам, ну и нашли у меня книги – пять лет лагеря. Что вы так смотрите? Лагерь принудительного труда. Вроде тюрьмы.
– Вы украли те книги? И получили за книги пять лет?
– Что? Я вовсе их не украл. Я получил пять лет за их хранение. Ведь это были нелегальные, антигосударственные книги. При Сталине я схлопотал бы двадцатку. Впрочем, в шестьдесят восьмом мне прибавили еще пять. Уже здесь, на Соловках.
– Прошу прощения, Иван Иванович, но это какая-то чушь. Как книги могут быть «антигосударственными»?
– Когда в них говорится правда.
– И правда – антигосударственная?
– А как вы себе это представляете? Как государство могло бы функционировать, если бы каждый говорил, что ему бог на душу положит? Люди должны ощущать, что их жертвы имеют смысл. Они страдают, голодают, боятся, но ради того, чтобы последующие поколения жили в раю. Они должны осознавать, что строят коммунизм. На что им ваша правда? Вы скажете им, что все их труды, все их самопожертвование стоят не больше, чем моя изнурительная работа на золотых рудниках? Перевозка глины с места на место лишь затем, чтобы кто-то набил мошну золотом? И как им тогда жить? Какой в том будет смысл? Ведь они все равно не взбунтуются, поскольку уже не смогут, да и армия их в любом случае сотрет с лица земли. Впрочем, вам просто не поверят. Им столько лет вбивали в голову, что они живут в лучшем государстве мира – и что теперь? Они должны признать, что все это ложь? Они даже не будут знать, как жить, во что верить, в какую сторону обратить взгляд. И потому, дорогой мой друг, правда – антигосударственная. Именно потому таких, как я, которые знают правду, обретают к ней вкус и заражают этой своей прокля́той правдой других, изолируют будто прокаженных и вывозят в тайгу, чтобы они там сдохли.
– Ну хорошо. Вы рассказываете весьма убедительно, аж дрожь берет. Я сам начал задумываться, не сошел ли с ума. Когда буря прекратится, вы сами поймете, что все это лишь игра вашего воображения. Вы пролетите на вертолете около ста километров. Попроси`те, чтобы вас не клали на носилки, а разрешили смотреть в окно. Вы не увидите не только сотен лагерей, но даже одного-единственного. Ничего – лишь снег и тайга, иногда одинокое стадо оленей или стая волков. А потом вы увидите Уйгурск. Как, по-вашему, выглядит сибирский городок?
– Здесь нет никакого Уйгурска. Есть только Юрьевка, станция на этапе. Дыра. Что значит – как выглядит? Бараки, совхоз, железнодорожная станция, четырехэтажные блочные дома, крытые шифером, магазин, столовая, казармы, проволока, тюрьма, сам пересыльный лагерь, который выглядит, как положено лагерю: бараки, вышки, повсюду заборы из колючей проволоки, прожекторы, железнодорожная ветка – все ржавое и старое. Летом все тонет в грязи, зимой в снегу. Есть еще почта, а как же! Еще какие-то развалюхи, наполовину заросшие тайгой, мусор, горы мусора, пустые бочки. Все как обычно.
– Какое-нибудь кино? Гостиница, ресторан?
– Вы что, с ума сошли? Какая еще, мать вашу, гостиница? Зачем, для кого?
– Гостиница? Ну, для приезжих, туристов…
– Туристы, Андрей Степанович, в Юрьевке живут в бараках и спят на трехэтажных нарах. А на экскурсии они отправляются в такие места, как мой лагерь. На лесоповал, на угольные шахты, золотые и урановые рудники, на строительство дорог. Гостиница им ни к чему. Они в любом случае едут сюда умирать.