Корпалов замер на полушаге, чувствуя, как страх заполняет свинцовым холодом его желудок. Манежная площадь была полностью пуста. Чайные, тележки с цветами, сувенирные магазины, клоуны на ходулях, студенты Музыкальной академии, играющие у стен Старого города, извозчичьи пролетки – все это бесследно исчезло. Красная площадь была огромна и пуста, будто некий злобный титан вымел с нее все следы жизни и вытер гигантской половой тряпкой – бурым куском бесформенной ветоши.
Ища спасения, он взглянул на Кремль, но и тот выглядел иначе. На вершинах башен были насажены ядовито-красные пентаграммы, а спереди торчали прямоугольные, варварского вида, ни на что не похожие строения. Повсюду трепетали на шестах тряпки цвета крови, будто брошенные безумными тореадорами мулеты. Над площадью возвышалась прямоугольная решетчатая конструкция с красным щитом, огромным, будто экран гигантского кровавого кинотеатра для автомобилистов. В ее углу виднелся схематический контрастный портрет какого-то лысого мужика с козлиной бородкой и хитрыми лисьими глазками, а под ним надпись: СЛАВА КРАСНОЙ АРМИИ. Центральное место на щите занимал странный, зловещего вида символ в виде скрещенного с каким-то крюком молота, напоминавший знак на пиратском флаге.
Красная площадь. Красная армия. Красные флаги. Красный туман. Красное безумие.
Серо-синее небо над его головой внезапно сменило цвет на кирпичный, и с него хлынул теплый дождь. Он задрал голову, давая каплям согреть озябшие щеки, и почувствовал их на губах. Дождь был горячий и густой, с соленым металлическим привкусом. Корпалов утер лицо и взглянул на свою ладонь – та была красной, покрытой свежей кровью. Купола Кремля, отполированный мрамор площади, улицы, церковь – все было в крови. Послышался глухой деревянный стук, потом еще и еще. Пошел град – крупный и белый, размером с дыню. Черепа. Они падали вокруг, разбиваясь о покрытие площади с сухим звуком пистолетных выстрелов. Корпалов схватился за волосы, закинул голову назад и закричал.
Он проснулся в темноте, сидя на постели, весь дрожа и утирая с лица теплую солоноватую влагу. Кровь!
Корпалов на ощупь зажег ночник. В его свете показались брусчатые стены, полки, шкаф, сосновый письменный стол, грубо сотканный чукотский коврик и оленья шкура на стене. За окном завывал в снежной пустыне буран, ударяя в закрытые ставни. Сибирь. Отпуск. Дом.
Он посмотрел на свои ладони. Они были влажными – влажными от пота.
– Ох ты, Господи… – простонал он и размашисто, наискосок, перекрестился. Сердце колотилось будто сумасшедшее, легким не хватало воздуха, будто он только что взбежал на десятый этаж. Он постепенно успокаивался, но все еще ощущал под черепом медленно угасающий на поверхности мозговой коры кошмар.
Корпалов боялся снова заснуть. Ему хотелось опорожнить мочевой пузырь, выпить стакан теплого молока, выкурить сигарету в чистой кухне с ониксовыми столешницами, среди симпатичных глиняных сосудов для приправ и шкафчиков из финской березы.
В кухне горел свет, заливая ярким сиянием царивший там разгром, который наводил на мысль об атаке изголодавшихся троглодитов или бешеной росомахи. Разорванная пустая коробочка из-под копченого овечьего сыра, распотрошенная упаковка с остатками ветчинного паштета, надкушенная плитка шоколада, пустая коробка из-под масляного печенья, остатки упаковок с колбасой, хлебом, маргарином, отпитое масло из оливок, расплющенные пустые тюбики из-под сгущенного молока и пасты из копченого лосося.
Помимо следов поспешного дикого пиршества, на котором салями пожирали вперемешку с клубничным вареньем, а чесночный творог с медом, в кухне обнаружились также другие тревожные следы, наводившие на мысль о неких внезапных и таинственных событиях. Опрокинутая кружка, из которой пролился на пол говяжий бульон, оставив жирное пятно. Приоткрытые дверцы шкафчика, из которого полетели на пол коробка макарон и банка с чаем. Банка растворимого кофе, которая закатилась под стол, отметив свой путь полукругом коричневого порошка. Бесценная для гостя сигарета, одиноко догоревшая на краю стальной раковины и превратившаяся в валик пепла. Опрокинутый табурет.