– И что из этого следует?
– То, что мы в твоем мире. Либо этот дом и его окрестности зашвырнуло в мой, что было бы уже совсем нехорошо. Но, куда вероятнее, перешел именно я. Тогда, в том тумане.
– Выглядит как полный идиотизм, – заметил Корпалов. – Но вместе с тем это первая твоя теория, которая мне нравится. Я в самом деле предпочту поверить, будто в Сибири есть Бермудский треугольник, чем в то, что я выдумал все окружающее.
– Так что никаких орденов не будет. Никто меня здесь не ждет. У меня нет здесь дома, но, по крайней мере, я от них сбежал. В соответствии с этой теорией ГУЛАГ остался далеко. По другую сторону космоса или в другом измерении. Как бы было хорошо… Найдется в твоем мире место, скажем, физику, потерявшему память?
– Наверняка. Ты в любом случае остаешься человеком, которого я нашел заблудившимся в тайге. Тебя вылечат. Таких лечат за государственные деньги. Потом как-нибудь справишься. Я помогу. Главное – лишь бы это была правда, остальное неважно.
– Этого нам пока никак не узнать. Никак – пока бушует буран.
Это случилось на четвертое утро. Ветер почти прекратился.
Когда они проснулись, за окнами виднелось чистое синее небо, бледное, висящее над самым горизонтом, солнце и плоский, словно накрытый белой скатертью, пейзаж – пологие холмы и черные пирамидки кедров. Отблески солнца переливаясь превращали снег в гигантское поле сахарной пудры. Температура упала до минус сорока восьми градусов.
За завтраком оба молчали, но каждый, намазывая масло на хлеб, откручивая кран самовара или закуривая сигарету, то и дело бросал взгляд за окно.
Царила тишина. Никто не приезжал, не приходил. В чистом как хромированный нож воздухе не тарахтели вертолеты. Тишина была абсолютной.
– Хочешь вызвать помощь? – внешне небрежно спросил Иван Иванович.
Корпалов покачал головой.
– Нет. Пока не удостоверюсь, что все в порядке. Я знаю, что это мой мир. Я верю в то, что ты рассказал. Но мне нужно убедиться.
– Каким образом? Радио? Телевизор?
– Нет. Тут принимается только одна станция. Телевидение «Заря» и радио «Рубеж». Может, удалось бы поймать и другие, но толку все равно нет.
– Почему?
– Потому, что я все равно не буду полностью уверен. Если они создали для меня бутафорский мир, что им мешает сделать еще радио и телевизионную станцию? Дело не только в тебе. Я сам уже не знаю, кто я. За тобой приедут, а я не буду знать, кто. Пока я не вернусь в Москву и не увижу ее собственными глазами, не буду знать, не отдал ли человека в лапы каким-нибудь чудовищам. Может, я теперь всегда буду мучиться вопросом, что правда, а что нет? Нет. Нам нужно убедиться. Обоим.
Иван Иванович удивленно смотрел на Корпалова, голос которого звучал подобно топору, раскалывающему замерзшие сибирские стволы. Тот прекрасно понимал, что производит на своего гостя впечатление добродушного и порядочного человека, но теперь чувствовал, как его распирает злость, от которой холодеют щеки. Он и в самом деле старался вести себя по-доброму, но теперь думал и говорил жестко как никогда.
Размашистыми шагами выйдя в коридор, открыл дверь шкафа.
На низком столике перед камином загремела металлом тяжелая сумка из холщовой ткани. Заскрежетал замок-молния.
– Что это? – спросил Иван Иванович.
– Мы идем на разведку.
– Что?
– Нам что, до конца света тут торчать? Нужно проверить. Раз и навсегда.
– Откуда у тебя столько оружия?
– Взял напрокат. Карабин… если честно – это на медведя. Таково предписание. Прежде чем отправиться сюда, я прошел курс выживания в условиях Заполярья. Дробовик при необходимости послужил бы для охоты, а пистолет… так, на всякий случай. Для самообороны. Тут есть волки… Я никогда… Я горожанин, и мне не по себе в такой глуши. Мне требовалось что-нибудь, для смелости. На самом деле я даже не думал, что придется этим воспользоваться. Думал, постреляю как-нибудь по бутылкам, и все. Если ты не хочешь идти – я, естественно, пойму. Пойду один.