Поставив на столе одну на другую пачки патронов, Корпалов положил рядом большой финский нож из аварийного комплекта, потом ракетницу и аптечку.
Иван Иванович недоверчиво смотрел на него.
– Ты хочешь с ними сражаться?
– А что, не стоит? Пойдешь как теленок на убой? Наверняка там никого нет, но, если что, им придется основательно постараться. Ты сам говорил, тебя хотели убить. Я этого не допущу. Здесь, где я стою, – Российская Республика. Пусть убираются к себе. И неважно, вообразил ли я ее себе или в ней родился. И даже если это меня перебросило в твой мир, то ничего не меняется. Я остаюсь гражданином моей страны и моего мира. А если еще и единственным в этих краях, то я автоматически становлюсь солдатом. На этой территории нет российской власти выше меня. На фронте командиром тоже остается тот из уцелевших, кто старше всех по званию, пусть даже и рядовой. А здесь есть только один гражданин Российской Республики.
Иван Иванович встал.
– Двое. В смелости тебе не откажешь. Ты меня впечатлил. Хотелось бы и мне так рассуждать. Мы там у себя отвыкли. И мне стыдно. Давай карабин.
– Сперва надо найти тебе одежду.
Они отказались от гусеничного снегохода, который, по словам Ивана, был слишком «большим, ярким и шумным». Оба могли поместиться в седле снежного скутера. В прицепленные к нему сани положили сумку с едой и аптечку, а также переносную радиостанцию.
Скутер плавно скользил по замерзшей, присыпанной снегом реке, будто по асфальту. Корпалов держался за руль, пытаясь по памяти воспроизвести свой прежний маршрут – только наоборот. В свете яркого, хотя и низкого солнца все выглядело иначе.
Тракт, по которому он приехал к реке из Уйгурска, обозначали два ряда высоких, выкрашенных в светящиеся желто-оранжевые полоски вешек, столь выделявшихся на фоне мертвой снежной белизны, что становилось больно глазам.
Место, где вывалился на тракт Иван Иванович, найти было намного труднее. Засыпанная снегом дорога извивалась между мохнатыми, уходящими в небо стенами кедров и кустов стланика, выглядя километр за километром совершенно одинаково. Не было никаких ориентиров – только деревья, снег и полоса неба над головой. Они могли так ехать до самого Уйгурска и ничего не найти.
Деревья стали реже. Корпалов ехал медленно, пытаясь высмотреть хоть что-нибудь с левой стороны, среди черных, облепленных снегом стволов. Где-то высоко в ветвях пробежала черная белка, сбрасывая мерцающие на солнце хлопья снежной пыли. Размеренно тарахтел двигатель.
– Там! – вдруг крикнул Иван. Корпалов остановил скутер.
– Заметил что-нибудь?
– Нет. Но сверни здесь.
Корпалов пожал плечами и свернул. Все равно он ничего не узнавал – так почему бы и не свернуть тут?
Среди деревьев ехать было тяжелее. Скутер подпрыгивал на бездорожье, то и дело натыкаясь на поваленные стволы и бурелом. Им приходилось лавировать, Корпалов то и дело поглядывал на гирокомпас, закрепленный на руле. Двигатель завывал, скутер вставал на дыбы, полозья прицепа цеплялись за корни.
В конце концов где-то через полчаса за деревьями показалась очередная пустая долина, окруженная холмами. Корпалов выключил двигатель.
– Ты все время бежал по тайге?
– Я бежал в тумане. По тайге, по насту… Сейчас… Что это? – Он показал на восток, вдоль стены леса.
– Не вижу, – ответил Корпалов. Сам он видел лишь белый снег и ряд деревьев. И вдруг на фоне того, что из-за отсутствия ориентиров он счел заснеженным склоном холма, возникли маячащие в белизне ветви. Он понял, что смотрит на стену клубящегося тумана и просвечивающие за ней кедры.
– Идет туман… – неуверенно проговорил он. – Похоже, снова погода испортится.
– Подойдем поближе, – предложил Иван.
Они сошли со скутера. Корпалов повесил на плечо карабин и протянул Ивану Ивановичу дробовик.
– Как из него стрелять?
– Немного поздновато, – рассмеялся Корпалов. – Думал, ты знаешь.
– Я тоже так думал. Наши не такие. Чтобы зарядить, нужно их переломить, как твою ракетницу.
– Ну и древность. Это полуавтомат. Снизу заряжается шесть патронов. После каждого выстрела нужно передернуть затвор. Стреляная гильза вылетает и заряжается следующий патрон. Дай, я покажу.
Корпалов попеременно зарядил ружье патронами с медвежьими пулями из свинца со стальным сердечником и восьмимиллиметровой картечью, которую уже трудно было назвать дробью. Попадание горсти таких шариков могло разнести в клочья.