— Садись, — сказал он. — Покурим.
Я присел чуть поодаль, на камень; было только начало восьмого, но камень уже порядком нагрелся и припекал зад. Гриша, приметливый черт, усмехнулся.
— Что? — сказал он. — Боишься повалить ихнее хозяйство? Так ведь у них не убудет.
— Я что-то не жажду, чтобы меня обложили последними словами, — сказал я, усаживаясь рядом с Гришей и тоже опираясь о решетку. Мы закурили, и у меня на душе потеплело. Я сидел, развалившись, рядом с Гришей и раздумывал, как немного надо, чтобы наслаждаться жизнью в этой стране. На первых порах по приезде сюда я искренне считал, что мне здесь не нравится. Но, пожив подольше и побольше узнав, понял, что ошибался. Дело в том, что я, сам того не подозревая, любил этот край. И всегда буду любить. Я люблю поля, над которыми взлетают и кружатся султаны воды; и апельсиновые рощи, пахнущие так сладко, что боишься в это поверить; и ласковые холмы Галилеи; и внезапно возникающие на горизонте маленькие городишки, жители которых, арабы, умудряются говорить на десяти языках, на всех одинаково плохо и одинаково бегло и важно. Я верю, что здесь обитает Бог и что Он никогда отсюда не уходил. Пусть десяток новых несчастий обрушится на эту страну, я все равно буду верить в это, потому что только здесь ощущал Его. Мне захотелось обо всем этом рассказать Грише, я повернулся к нему, и тут у меня от страха сердце оборвалось, я облился холодным потом и в горле пересохло, будто за всю свою жизнь я не выпил глотка воды.
Передо мной стояла собака, огромная, как теленок, только куда страшнее, — сущий дьявол, разве что без рогов. Она была черная, как смола, и лохматая, лапы толстенные, а какие зубы, об этом догадаться несложно по заросшей квадратной морде. Этих собак я знал, это был ризеншнауцер, порода редкая и очень дорогая; с ризеншнауцерами ходят на охоту, так как они не боятся воды, а во время войны эти фигляры из СС использовали их как полицейских собак — они пострашнее овчарок. Мне довелось увидеть, как ризеншнауцер бросился на человека, вцепился в горло и повалил на землю, одним движением пасти распоров спину несчастного.
— Значит, — сказал я Грише, — продолжения не будет.
И вот теперь такая собака стояла в двух шагах от меня и виляла коротким хвостом. Я не шевелился; сигарета обжигала пальцы, но я боялся бросить ее, пусть лучше сама выскользнет. Осторожно подтянул к себе ноги: если собака попытается схватить за горло, я, выпрямив ноги, отшвырну ее. Но она стояла смирно, непонятно чего дожидаясь; перед носом у нее пролетела муха, и она небрежно щелкнула пастью. Потом мокрым квадратным носом потянулась к моей щеке и старательно обнюхала, чуть-чуть меня подтолкнув. Я, к ее удивлению, не пошевелился, и она раз и другой подпихнула меня толстой лохматой лапой — видно, это ее забавляло, потом отскочила на метр и залаяла густым басом, и тогда я увидел ее огненно-красный язык. Наконец она побежала прочь, подскакивая на бегу и повернув ко мне косматую морду, будто я обманул ее ожидания, не ответив на заигрывания. Я набросился на Гришу.
— Что же ты, дубина, трудно было взять камень? — сказал я. — Тюкнул бы ее по башке — и вся недолга. Она меня чуть не загрызла, а ты сидишь, будто кол проглотил.
— Скажи это себе, — ответил Гриша. — Ты и сам мог взять камень и тюкнуть ее.
— Я и моргнуть-то боялся.
— А я что? И я боялся.
— Откуда только взялась эта дрянь? — сказал я. — В жизни не видел такой громадины.
— Красивая собака, — сказал Гриша. Было заметно, что он злится, наверное, стыдно, что струсил. Искоса глянув на меня, сказал: — А ведь цапни она тебя…
Он завертел головой и, не закончив предложения, снова злобно посмотрел в сторону, явно избегая моего взгляда, и я снова подумал, что ему стыдно. Жалко мне его стало.
— Ну пошли, Гриша? Да ты не расстраивайся. Ведь все обошлось.
— Обошлось, — сказал Гриша.
Мы шли к автобусу, а эта тварь бежала за мной — не за Гришей, не за нами, а за мной, чтоб ей было пусто. Я и не оборачиваясь знал, что в один прекрасный момент она кинется на меня сзади и свалит с ног. На остановке она даже толкнула меня разок, а когда наконец подъехал автобус и мы поехали, еще долго бежала за нашей развалюхой и лаяла. Пассажир, стоявший рядом со мной, удивленно сказал:
— А у вас красивая собака.
— Очень красивая, — сказал я, вытирая пот. — Аж жуть берет. Хотите, уступлю?
— Боже упаси, — испуганно замахал руками пассажир. Но было видно, что он что-то взвешивает про себя. — А много она жрет?
— Две бутылки шампанского и банку икры в день, — сказал Гриша. — Зато за жену можете быть спокойны, уж она ее укараулит.