— Кандида, — произнес он, ступая на тоненькую кромку льда. — А как бы ты отнеслась к моей задумке пройти переподготовку и начать преподавать в школе математику? Что бы ты на это сказала?
Кандида засмеялась. Десять лет назад этот потрясающий, безудержный смех магнитом притянул его к ней. Это было на балу в клубе «Херлингем», где они и познакомились.
— Я бы ответила: если бы мне хотелось быть супругой учителя, я бы с самого начала вышла замуж за учителя! Только представь себе! Я — жена школьного учителя! Я, которую журнал «Татлер» называл самой завидной невестой!
Кандида умолкла, вглядываясь в лицо мужа.
— Надеюсь, ты просто пошутил? — спросила она. — Тебе всего тридцать восемь. Не рановато ли для кризиса среднего возраста? Купи себе какой-нибудь навороченный спорткар или что-нибудь в этом роде! Постой, вроде как это ты уже делал!
Кандида улыбнулась, сверкнув аккуратными мелкими зубами, стоившими, как автомобиль среднего класса. Пирс знал: это фарфоровое совершенство насажено на ее настоящие зубы, которые пришлось обточить, превратив в остренькие кинжальчики. Внешняя красота и то, что внутри. Черт побери, это тянуло на метафору.
— Тогда купи «харлей-дэвидсон». Погоняешь на мотоцикле. Я даже готова закрыть глаза на недолгую интрижку с секретаршей, если она немногим моложе меня и если ты обещаешь не влюбляться в нее.
Пирс молчал.
— Я пошутила, — сказала Кандида. — Надеюсь, ты понял.
— А я не шучу, — ответил он. — Мне осточертело в Сити. Это длится уже не первый год. Былой успех меня покинул. Как только биржа перестала восприниматься как игра и превратилась в серьезное дело, я потерял чутье.
— Не говори глупостей, дорогой. Ты ведь у нас биржевой гений! Не потому ли тебя прозвали Мидасом?
— Неужели ты не хочешь, чтобы я был счастлив? — спросил он, вспомнив прощальную фразу Айоны.
— Ну конечно, хочу. Ты же знаешь, как я о тебе забочусь. Я вообще очень заботливая, потому и стала такой замечательной матерью! Но я хочу, чтобы ты был счастлив и богат. Подумай о наших детях. Учительской зарплаты не хватит, чтобы платить за их привилегированную школу, не говоря уже о последующей учебе в Итоне и Бенендене. И на все это тоже не хватит. — Кандида широким жестом обвела интерьер гостиной.
Гостиная, как и весь дом, была наполнена безделушками, подобранными модным дизайнером по интерьеру, услуги которого обошлись Пирсу в кругленькую сумму. Все эти лампы, вазы, ковры и диванные подушки просуществуют до тех пор, пока не выйдут из моды, а затем трюк повторится.
— Неужели у тебя язык повернется сказать Минти, что у нее заберут пони? — продолжала Кандида. — Бедняжка и так тяжело переживала расставание с Магдой. Каково ей будет потерять еще и пони?
— А неужели нам действительно все это нужно? — парировал Пирс. — И так ли уж страшно, если дети будут учиться в государственной школе, а вместо пони у Минти будет хомяк? Или золотая рыбка? В ее возрасте я был бы на седьмом небе от счастья, если бы мне купили хомячка.
— Боже, опять завел старую песню! «Я жил в таких жутких условиях, что единственным моим домашним питомцем была мокрица, которую я держал в спичечном коробке», — подражая голосу мужа, произнесла Кандида.
— Уховертка, — поправил жену Пирс. — Ее звали Эрика.
Кандида улыбнулась ему, как улыбалась Тео, когда сынишка просил почитать на ночь еще одну сказку. Ее улыбка говорила: «Я люблю тебя, но этого не будет. Для получения особых привилегий на твоей карте лояльности недостает баллов».
— Пирс, послушай меня. Почему бы тебе не подождать, пока дети окончат школу? И тогда делай себе на здоровье что хочешь. Можешь преподавать в школе, если это предел твоих амбиций. А можно продать дом, купить яхту и оправиться в кругосветное путешествие. Нежиться на палубе в одних набедренных повязках. Или заново открывать себя в буддистском ретрите где-нибудь в Таиланде. Предлагаю вначале сосредоточиться на богатстве, а уже потом на счастье. Как тебе такой вариант? Здорово я придумала?
«Дождаться, пока дети окончат школу? Тянуть эту лямку еще пятнадцать лет? Да некоторым за убийство дают меньший срок!»
— Ну конечно, здорово, — сказал он, глядя, как Кандида допивает третью рюмку вина.
Жена улыбнулась ему, пытаясь скрыть взгляд, в котором сквозило облегчение вперемешку с торжеством победы.
И что ему теперь делать? Как объяснить Кандиде, что решение уже не зависело (или почти не зависело) от его воли?
САНДЖЕЙ
08:35. Нью-Молден — Ватерлоо
Когда Санджей добрался до станции, поезд, на котором он обычно ездил, давно ушел. Сегодня он тащился нога за ногу. Все вокруг казалось каким-то вялым, словно бы дело происходило в замедленном кино. Не помогли и две чашки эспрессо, купленные и выпитые на ходу.
Спал Санджей просто отвратительно. Накануне он здорово припозднился, поскольку вчера был один из тех редких дней, когда он, Джеймс и Итан вернулись домой одновременно. Такие вечера друзья посвящали компьютерным играм. Вот и вчера сражались несколько часов кряду, закончив игрой, похожей на «Звездные войны». Их космические корабли неслись сквозь метеоритный дождь, устраняя с пути препятствия и противников. Когда он лег спать, игра превратилась в красочный кошмар. Санджея окружали пациенты, друзья и родственники, и у каждого из разных частей тела появлялись и быстро разрастались опухоли. Он уничтожал опухоли из лазерного ружья, напоминавшего громадный шприц. Мать Санджея — юрист по профессии — то и дело появлялась и кричала: «Прекрати!» и «Встретимся в суде!»
— Что это вы так поздно, великолепнейший? — послышалось у него за спиной.
Санджей даже подпрыгнул от неожиданности. Обернувшись, он увидел Айону. Она сидела на скамейке, прикрываясь развернутой «Таймс». Вид у нее был как у шпионки из фильма о холодной войне. Казалось, она дожидалась Санджея, чтобы обменяться портфелями.
Он не слишком обрадовался встрече. В кошмарном сне Айона привиделась ему с большущей опухолью, появившейся из левого уха. Опухоль увеличивалась в размерах, словно воздушный шар, наполняемый гелием. Санджей выстрелил в опухоль из лазерного ружья и случайно снес Айоне голову. Увидев женщину целой и невредимой, он облегченно вздохнул.
— Айона, а что вы тут делаете? — спросил он. — Это ведь не ваша станция.
— Сердце мое, давайте не будем проявлять собственнических чувств насчет станций. Это не моя станция, но и не ваша тоже. Это станция для людей. Вернее, для всякого, у кого есть билет.
— Айона, не надо разыгрывать недогадливость! Вы прекрасно поняли мой вопрос. Обычно вы садитесь в поезд на другой станции.
— Да. А здесь я оказалась потому, что ждала вас, — спокойно ответила женщина. — Утром вы не появились в моем поезде. Вчера вас тоже не было. А мне требовалось еще до выходных увидеться с вами.
— Зачем? — осведомился Санджей, чувствуя себя все более неуютно.
Ему ли не знать, что в пригородном поезде не принято общаться с совершенно незнакомыми людьми? Естественно, к Эмми это правило не относилось. А вот его знакомство с Айоной добром не кончится.
— Глядите-ка, поезд подходит. Давайте войдем в вагон, и я вам все объясню.
Сели они, конечно же, в третий вагон. Осмотрев вагонное пространство, Айона нахмурилась, а затем стала проталкиваться сквозь пассажиров, стоящих в проходе, игнорируя их возгласы и ругательства. Покрасневший Санджей двигался следом, бормоча «простите», «извините», «прошу прощения», пока оба не оказались возле ее обычного столика на четверых.
— Доброе утро, — поздоровалась Айона с бизнесменом, который сидел у прохода, лицом в сторону движения. — Видите ли, какое дело: вы заняли мое место.
Лулу глухо зарычала, поддерживая притязания хозяйки.
Ну и кто тут проявляет собственнические чувства? Санджея ожидало маленькое развлечение. Обычно никто просто так не уступает свое место в вагоне. Сам Санджей, правда, всегда вскакивал, увидев беременную женщину или пассажира, которому по всем внешним признакам было тяжело стоять, но он являлся исключением.