Вот он! Изящный, длинный, тонкий, на эфесе почти незаметная выемка. Я отскочил в сторону, в прыжке видя, как воздух, там где я стоял, пронзил нож. Ну, там еще одна ловушка. Паркет снова закряхтел, пока я несся к двери. Вот. Стенка чуть теплее.
В спину уперлось что-то острое. Лезвие?…
Я замер, уже почти коснувшись двери кинжалом.
— Теперь аккуратно положи нож на пол.
Я выполнил просьбу, однако «спасибо» мне никто не сказал.
— А теперь…
Фразу тот не досказал, так как я крутнулся, выворачивая руку наемника. Но я допустил ошибку. В свободной руке убийцы вдруг оказался еще один кинжал, который пробил куртку, вонзившись в спину, чуть выше лопаток. Боль была острой и неожиданной, спину обожгло кровью. Зарычав, я нанес левой перекрестный удар в челюсть. Наемник глухо вскрикнул, падая на спину. Прежде чем он коснулся полу, он был мертв.
Я выдернул кинжал, вытирая кровь о странный плащ, и сделал пару неуверенных шагов к двери. Стиснул зубы, дрожа. Нервные импульсы мощным потоком шли по телу. Неприятная, жгучая боль. Я пошатывался, но держался на ногах, и, спустя несколько минут, распрямился. Боль ушла, остались только слабые отголоски.
Рукоятка кинжала стала теплой, когда я прижал лезвие к стене, пытаясь найти щель. Чем больше я держал, прислоненным, нож, тем теплее он становился. Я чувствовал — еще немного, и я не смогу его держать.
Стало горячо. Когда я уже хотел разжать пальцы, на стене вдруг проявился рисунок. Все линии, густо переплетаясь и создавая нечто вроде рамки, тянулись к большому глазу — знаку Руки Молоха. Продолжая держать кинжал в правой руке, поскольку был уверен, что, сними я его, рисунок потухнет, я медленно нагнулся, подняв второй. В желтоватом свете извивающихся линий, я разглядел маленький глаз на гарде. Потом провел кончиком лезвия по краю глаза. Он вошел на несколько сантиметров внутрь. Я сделал кинжалом ровный полукруг — как раз по окружности ока, глаз на мгновение вспыхнул, и дверь растворилась. Пальцы сами собой разжались, а раскаленный кинжал Руки звякнул, упав. Потом шагнул в проем, и, повернувшись, увидел только стену.
Здесь был полумрак — если не сказать, темнота. Где-то вдали замер мутный светлячок, к нему я и направлялся. В моих планах было найти какой-то выход наверх — он должен быть. В таких подземельях обычно с десяток лазеек. Постоянно встречались какие-то конструкции, сундуки, в переплете теней можно было разглядеть едва заметные рисунки на стенах. Возле лампочки я приостановился, прислушиваясь. Стояла звенящая тишина, такая, которая оглушала.
Еще несколько колонн, еще древний шкаф, еще хилая лампочка. Так я шел некоторое время, пока не понял, что иду по кругу. Это все было одно огромное помещение, в котором в хаосе был нагроможден всякий хлам. На удачу я пробежал еще несколько футов, но вновь уткнулся в странную статую в виде одноглазой птицы с изогнутым клювом и кривыми крыльями.
Мне нужна была дверь наверх — но где она? Я свернул налево, и начал изучать стены. Тут тянулись те же тонкие нити, сплетенные во многих местах узлами… Кроме того во многих местах стены были черные густые кляксы, будто бы кто-то плеснул на нее краской. Такие отпечатки были в основном там, где было больше всего узоров, то есть там, где должен был быть знак, а может и — двери. Я случайно прикоснулся к такой кляксе и тут же отдернул руку — пальцы обожгло холодом. Такая вот холодная краска. Что-то было не то. Чем дольше я брел, тем больше становились эти следы… Дьявол, мне точно не кажется! Краска расплывалась по камню все больше, подобно ржавчине.
Я отошел от стены. Лампочка горела слабее, чем я думал. И было слишком, слишком тихо. Я не слышал ничего — даже собственных шагов. Так. Может, вернусь обратно, тут творится что-то неладное… Быстро пробежал мимо статуи, мимо череды шкафчиков, свернул, перепрыгнул через останки стола, уткнулся в стену. Торопливо протянул кинжал, кончик лезвия коснулся стены, только сейчас я понял, что выход — закрыт. Миниатюрное лезвие кинжала исчезло, а в руках остался изящный эфес с тоненьким выгравированным глазом.
Становилось не по себе. Даже при свете яркой капли эликсира на ладони, я видел стены, затянутые угольно-черной тканью. Боюсь, что краска может стечь и на пол. А вот это было бы плохо. Не знаю, как и куда исчезло лезвие кинжальчика, но будет хуже, если исчезнет мое тело, а останутся сапоги. Будет забавно наемникам увидеть сиротливо стоящие сапожки. А где буду я? Вот меня мучал этот вопрос, пока я спешно бежал обратно — к той необычной одноглазой статуе.