— Меня беспокоит, что это может вызвать публичный скандал.
— На вашем месте я бы не беспокоился, мон синьор. Город велик, — советник распахнул руки в широком жесте, обводя кабинет, словно бы предлагая взглянуть на случившееся с высоты птичьего полета. Что губернатор и совершил, подойдя к окну. — Мне кажется, что скандал, если вообще возникнет, то уляжется также тихо, как укладываются спать жители этого города…
— Что вы хотите этим сказать?
— Я всего лишь хочу подчеркнуть, мон синьор, что до того как вы заступили на должность губернатора, в этом городе царил форменный беспорядок. Теперь же, когда мы поддерживаем тесный контакт с господином Басеньяном, множество наших проблем улаживаются сами собою.
— Но нельзя недооценивать Совет кардиналов.
— Мы также поддерживаем тесный контакт и с ними.
— Мне не понятны ваши пространные намеки.
— Все что остается вашему высочеству это ждать. Ждать, потому как выразился один мудрец, карета — это начало инертное, душа же — лошадь, двигающая экипаж, и как бы его оживляющая, дух же — кучер, направляющий движение по произволу. Наша карета движется сама по себе, душа же этого дела — вести, распространяемые плебеями, и кучеру в данном смысле остается слишком мало простора для действий. От вашего духа не зависит судьба пересудов, если конечно вы не желаете пустить ложные слухи…
— Нет, делать я этого не буду.
Губернатор облокотился на раму высокого стрельчатого окна, его взгляд скользнул по нервюрам и аркбутанам поддерживающим тонюсенькие башни и своды соборов Сан-Доминико и Сан-Франческо, их куполам, обратился на центр города сплошь усеянного огнями, базарную площадь. Дальний рассвет вычертил первую птицу. Это был Лори. Пестрый, напыжившийся. Вылетел у кого-то из клетки или кто-то выпустил.
Губернатор раздумывал как обманчиво зрение. Пару мгновений назад он принял его за голубя, а теперь…
— Кыш, кыш!
— Что вы делаете?
— Прогоняю этого бестолковыша. Здесь вороны. Они сожрут его.
— Пусть жрут. Это природно.
Ариозо этого города, если конечно у него была мелодия — а она, несомненно была, как и у любой вещи — играл свою особую музыку. Музыку пьяных ночей и текстильной мануфактуры, пробуждающейся ранним утром и неумолкающей до позднего вечера, ропот базаров и тишину переулков, биение дворянского сердца в такт увядающего первенства в музыке, моде и живописи, нелепость «врожденного благородства» попираемого историей и формирование нового сословия — прозорливого и всесторонне развитого человека, тоску и неудовлетворенность жизнью рыцарства. Бывшего рыцарства. Великодушие, отвага, верность данному слову, изящество речей и поступков, преданность королю отходило на второй план, отправлялось на дно истории, в анналы хроники пылящейся где-то на нетронутых полках монастырей и скрипторий, уходило в небытие, будто девизы синих забытых гербов выцветших со временем: «Доблесть — наше кредо!», медведь на серебряном фоне, мечи опущенные на пурпурное поле. К жизни взывали новые гимны и новый девиз. Что-то наподобие: Герцог Савойи, иду своею дорогой.
Див поднял газету, брошенную пареньком у угла дома.
«Неверная магия», сводки погоды, колонки бегущего курсива от руки, снова печатные буквы. «Убийство на мосту Гранильщиков».
Он отшвырнул газету, наблюдая на ходу за молочницей, разливающей белую жидкость, казалось фосфоресцирующую в серых сумерках. Одинокий горожанин в небольшом дворике, еще мокром от росы.
Он вытащил из-за пазухи коричневый дневник и отправил его туда же, где еще не выросла громада мусора. Но вскоре непременно и обязательно…
Это не было похоже ни на муравейник, ни на улей. У этого города была своя особая аура, пробуждающаяся с наступлением ночи и исчезающая с предрассветным туманом будто фата-моргана, скрывающая от неусыпного взора пикетов паутину уличной жизни и неписанного этикета кварталов Курятника, что походило на череду бесконечных кошмаров. Не таких, от которых просыпаешься с криком, и в которых импульсные страхи обретают простые и ужасающие формы, а другого, бесконечно более тревожного сна, где все до ужаса обыденно, и все же совершенно неправильно.
По утру все было четко и ясно.
Взгляд молочницы провожал его, пока он не скрылся в очередном проулке. Несознательное блуждание его по закоулкам Брэйврока под утро, — когда он вышел было еще темно, — отдавалось ломотой во всем теле. Или тому виной была вторая пачка Gracia, выкуренная им почти без остатка.