Изъеденные ржавчиной до кружева прошлогодней листвы, стальные предметы, попадавшиеся в тряпье и полусгнивших очистках, хрустели под сапогами словно панцири майских жуков.
Неудивительно, что он встретил овцу подергивающую ногой в луже чего-то зеленого. Только что сдохшая, она распухла и вздулась, выкатив один глаз — второй растекся непонятно почему.
В хлам и мусор сбрасывали не только отжившие свое время предметы быта, но и промышленные отходы, и кучу всяческой всячины, включая магическую утварь, реторты и амулеты.
Плотное серое утро расползлось по небу свинцовыми тучами. Только-только начало развидняться, и там где кончались горы хлама, за пологим холмом, уходящим вдаль, открывалась широкая панорама собачьих пустошей. Когда-то они были старым кладбищем, и ровные ряды стоймя поставленных вытянутых гранитных плит зачерняли собой горизонт. Кое-где вздымались иные несоразмерно высокие и дальше поваленные, стоявшие наискось обращали погост в мешанину из черно-серого марева.
Одна из его ног зацепилась за какой-то обломок — деревянная рама окна или зеркала. Внезапно он оступился.
Вся жизнь, кажется, была представлена в этой куче хлама, думал он, взбираясь на гору, развернувшуюся к северо-западу от погоста — будто сумасбродный шкатулочник собирал свои коллажи из осколков истории, седлом которой была симфония разрушения и потребности в испражнениях вечно растущего агломерата.
Его жилет зацепила пружина расколотых напольных часов. Не в силах освободиться нагрудная пластина заскрежетала. Он не заметил, как пружина потащила его назад, когда он поставил ногу на голову деревянной куклы полностью лишенной волос, и лишь дырочки через которые когда-то были продеты пучки шевелюры, мелькнули у него перед глазами.
Большие неразрешимые проблемы, которые кажутся тебе невероятно сложными и ужасающе необъятными всего лишь жизнь. Жизнь длинною в портняжную нить — такая же тонкая и короткая, которая быстро проходит, и все чего ты когда-либо страшился, представляется тебе всего лишь бессмысленной суетой прожигающей твою память досадной тоской.
— А чего люди боятся, мэтр?
— За свою жизнь, за жизнь близких, за незавершенное дело. Боли, мук. Зова крови.
Чернобород посмотрел на него. В его взгляде всегда сквозила сырость и холод, но Див к этому давно привык.
Тори.
Зеленые глаза чародейки замелькали перед ним громадными изумрудами, и он приземлился головой обо что-то твердое.
— Эй. Засранец, — позвал женский голос. — Это ты или нет? Если нет, то лучше бы тебе быть тем, кого я жду, иначе я снесу тебе бошку. — Женщина отклонила в сторону железную трубку с кучей мелких деталей, предназначение которых ему было неведомо, но труба по-прежнему находилась у нее руке. — Вот уже пол часа.
Стандартный набор жокея дополняли еще два опсиса и неимоверное число иных предметов разбросанных по железной полке вбитой в гору хлама. Кресло, вылитое из металла куском на одной расширяющейся к низу ноже, повернулось чуть в сторону и обратно, когда она помогала ногой, сев в него и зафиксировав рычагом.
— Это я.
Она выжидательно глядела, запрокинув голову вверх.
— Может, присядешь?
— Нет.
— А если я настаиваю?
— У меня быстрое дело.
— Как знаешь.
Он заметил над правой бровью танцующего в электромагнитных импульсах утопленную в плоть скважину обрамленную железным кружком. Она матово поблескивала в разгорающемся дневном свете.
— Прежде чем мы приступим, я хочу знать, — он извлек из кармана помятый листок бумаги, — что это значит?
— Цифры, — ехидно улыбнулась девица.
— А что они могли бы означать?
— Ни хрена.
— Ты уверена?
— Послушай, по сравнению со мной ты живешь в каменном веке. Так что если я говорю, что они ни хрена не значат в таком виде, в котором ты их предъявляешь, то поверь мне на слово, мать твою так, что они ни хрена, черт тя побери, не обозначают! А теперь к делу.
Колдун передал ей микросхему-сенсориум.
— Медленно, — процедила она, наставляя на него палку. — А теперь отвали.
Он повиновался, следя за тем, как она кладет на стол колышек и собирает какой-то механизм напоминающий внешне треножку опсиса.
— Все. — Она кинула ему ее, и он поймал. — Под сенсориум. Ставишь на нее его и гоняешь.
— А разве ты не, — он запнулся, подбирая слова, — прочитаешь ее своим?
— А разве я похожа на самоубийцу? А вдруг там вирус? Откуда я вообще знаю, откуда ты взял эту затраханную микросхему? А вдруг из жопы вытащил, а руки не мыл. Откуда мне ведомо, что ты не работаешь тьюринговую компанию? И мне начинает осточертевать твоя наглая морда. Хочешь, чтобы я ее прочла — три тысячи орринов. Ровно столько стоит новый привод. Усек?