Народа внизу было много. Почти все столики были заняты, что не удивительно. Куда еще податься народу после трудового дня? Я взглядом отыскал Дару с мелкой. Они сидели, с благовением внимая старику, который бренчал на потертой лире и пел гнусавым голосом. Пусть сидят себе, слушают, не буду мешать. Я тихо выскользнул из душной таверны.
Пусто, уныло. Вот и вся характеристика поселка. Пара улиц, сходившихся перед таверной. Прямо через дорогу дом старосты. По середине так называемой «главной площади» стоит помост со столбом приказов. На краешке помоста сидел мальчишка, еще совсем ребенок. Ветхая одежда, штаны, закатанные почти до колена. Рядом валяется объемная сумка. Я подошел к нему и присел рядом. Он глянул на меня из-под своих давно не стриженных русых волос, и снова уставился в землю. Мы сидели молча минут пять. Он то и дело поглядывал на меня, я тоже исподтишка разглядывал его. Наконец он не выдержал:
— Господину что-то угодно?
— Да нет. — Я пожал плечами. — Просто воздухом дышу.
— А… — Глубокомысленно потянул мальчишка.
— Ты тоже воздухом дышишь?
— Почти… — Мальчишка тряхнул головой. — Мастер приказал вещи сторожить и ждать его.
— Мастер? — Я удивленно посмотрел на него. Мастер? Такой мелкий, и уже ученик?
— Да, он сейчас там выступает. — Паренек указал на таверну.
— Так ты ученик барда?
— Да. — Он снова опустил глаза. — Я учусь у него мастерству сложения стихов и баллад.
— И как? — Заинтересовался я.
— Да так. Пока плохо получается. — Мальчишка водил ногой по земле чертя в пыли линии. — Мастер ругается много. Говорит, что я бездарь. — Он огляделся и почти шепотом проговорил: — Только вы ему не говорите, что я жаловался! А то он меня совсем прогонит…
— И что же у тебя не получается? — Я пожал плечами. — Вроде бы легко все.
— Мастер тоже так говорит. Я стараюсь очень, только у меня не получается… — Он грустно вздохнул. — Даже песню нормальную не могу сложить…
Мне стало его жалко.
— Ну… Может все не так плохо? — Я постарался как можно бодрее улыбнуться. — Неужели ты совсем не можешь ничего сочинить?
— Сочинить могу, еще как могу! — Парень совсем поник. — Только мастеру не нравятся мои песни… он говорит, что такой чуши в жизни не слышал, и если я буду продолжать в том же духе, ни копейки не заработаю…
— Ммм… — И что тут делать? Надо поддержать молодое дарование. — Спой что-нибудь. — Пусть поет, потом сострою счастливое лицо, похвалю. Конечно, врать не хорошо, но… Пусть у человека будет хоть какая-то радость в жизни.
— Спеть? Вы хотите, что бы я спел? — Мальчишка чуть не свалился с помоста от удивления. — Шутите?
— Нет, просто интересно.
— Интересно?
— Да, очень. Хочу послушать, за что тебя так ругает твой мастер.
— Ладно… — Он немного подумал, и с трудом вытащил из сумки лиру, еще более старую, чем у его мастера. — Только чур, не смейтесь…
Мальчишка немного поерзал, устраиваясь поудобнее. Его щеки то краснели, то бледнели. Волнуется. Я про себя вздохнул, готовясь услышать очередную нуднятину.
Слегка дрожащие пальцы коснулись струн лиры. Буквально пару секунд мальчишка перебирал их, просто так, а потом, словно окончательно решившись, заиграл мелодию. И тихим, звенящим голосом запел:
Я даже не понял, когда закончилась песня, и началась тишина… Так и остался сидеть, застыв.
— Вот так… — Бледный мальчишка сглотнул, спрятал лиру. — Знаю, что плохо, но вы сами просили…
Повисла пауза. Паренек обреченно ждал, когда я начну его ругать.
— Знаешь что я тебе хочу сказать? — Он замер. Я глубоко вдохнул, еще глубже выдохнул, и совершенно искренне сказал: — Плюнь на своего мастера, плюнь на все, что он тебе говорит. Это было здорово. Нет, честно здорово!
— Правда?! — Мальчишка просто просиял.
— Правда. — Если его мастер испортит своими балладами это молодое дарование, ей-ей, найду и придушу.