— Пока совсем не стемнело, отправляйтесь в лес за городом и найдите там поляну с папоротниками. Ровно в полночь папоротник расцветет. Все, что от вас требуется, это сорвать цветок и принести его мне. Надеюсь, справитесь?
Богатыри угрюмо кивнули.
— А с этим-то заданием почему справиться не можешь? Али немощен совсем? — вдруг спросил Алеша.
— Ну-у… — протянуло Лихо, — Я боюсь не успеть — до этого мне нужно сделать еще одно дельце, так что, до встречи.
С этими словами Лихо задумчиво оглядело богатырей, задержав взгляд на все так же лежавшем Илье Муромце. Затем хмыкнуло, и, схватив бутылку со слезами Добрыни Никитича, вышло прочь.
Возвращаться в Сказочный Лес, не дождавшись сумерек, да еще и после того, как Лихо переполошило добрую половину нежити с кражей ступы, было в высшей степени неразумно. С другой стороны, идти добывать цветок папоротника было еще опасней — у Лихо до сих пор с тамошней лесной нечистью были довольно натянутые отношения. А уж в ночь на Ивана Купалу, соваться туда было равносильно встречи с Бабой Ягой. И если с последней хоть как-то можно было договориться, то с этими навряд ли. Именно поэтому, тщательно взвесив все за и против, Лихо остановилось именно на Сказочном Лесу.
Лишь подходя к Дивному Саду, Лихо вспомнило, что так и не удосужилось надеть шапку-невидимку. Запустив руку в карман, оно уже нащупало было там волшебный предмет, но ни воспользоваться им, ни даже вытащить, не успело.
Внезапно, стволы ближайших деревьев выгнулись дугой, словно отвешивая почетный поклон, а ветви в ужасе прикрыли верхушки. Низко над ними, плавно и величественно проплыла птица, чье тело целиком состояло из чистого пламени, мерцающими жгутами перевивавшего все существо птицы. Крылья и клюв горели особенно ярко; маленькие, словно зернышки, злые глазки казались сосредоточением этого самого огня — они светились почти белым ярчайшим светом; а вот хохолок был, напротив, более тусклого — синеватого пламени.
Жар-птица, медленно и плавно взмахивая огромными искрящимися крыльями, грациозно опустилась, аршинах в двадцати, на поляну перед Дивным Садом. Деревья, до этого «согнувшиеся» в уважительном поклоне, вновь выпрямились, образовав мощную единую лесную стену.
— И что же тебе понадобилось в моем саду, друг сердешный? — неприветливо начал разговор страж Дивного Сада. На удивление голос у Жар-птицы был женский, мягкий и мелодичный.
— А у тебя разве есть еще что-то, кроме молодильных яблок? — усмехнулось Лихо.
Жар-птица, приблизившись к незваному гостю на пару шагов, неодобрительно взглянула на Лихо одним глазом, по-куриному сворачивая голову набок:
— Много чего есть. Деревья. Цветы. Кустарники. Ты бы лучше спросило, чего тут сейчас не будет. Вернее, кого.
— Червячков, букашек, мошек? — с наигранным недоумением развело в сторону руки Лихо.
Но птица явно была не расположена шутить:
— Тебя! — рявкнула она, — А ну, брысь из моего Сада, пока огнем не опалила! Много вас тут таких бродит… садовников! Сегодня четвертого выпроваживаю.
— Это других много… — обиженно заявило Лихо, — А такое, как я — одно!
Птица ничего не ответила, зато на глазах начала расти. По ярко полыхающим перьям, то тут, то там стали пробегать язычки пламени, а из глаз птицы полетели искры. Лихо ощутимо обдало жаром. Мгновенно оценив ситуацию и, смекнув, что дело в сию секунду может в прямом смысле, выгореть, Лихо резво отскочило в сторону и выхватило из-за пазухи шапку-невидимку. Но надеть ее не успело — Жар-Птица щелкнула клювом и тоненькая — едва заметная струйка огня вгрызлась в магический атрибут, за одно мгновение, уничтожив его.
— Ах ты ж Чернобогова тварь, — расстроено заявило Лихо, вытирая о штаны черные от сажи ладони, — Тваю-ю-ю ж мать! Это была новая шапка-невидимка — только несколько раз надеванная! Теперь тебе знаешь как попадет, когда Кощей узнает кто его шапку спалил?!
Птица залилась кудахтающим смехом:
— Скажешь тоже! Боюсь я твоего Кощея! Да он сюда сунуться не посмеет!
И, внезапно посерьезнев, добавила:
— Так, а теперь шуточки в сторону. Делаю последнее предупреждение, нежить одноглазая, и на месте шапки уже окажешься ты! Считаю до трех. Раз…
Лихо с оскорбленным видом демонстративно потерло единственный глаз и с едва заметными ехидными нотками в голосе поинтересовалось: