что помнят проклятые годы,
вселенским добром и строкой проросло
на почве нездешней свободы.
За всё и за всех отстрадав,
он жил, словно стланик под снегом,
но, всё-таки новым пророком не став,
остался в аду – человеком.
А мир, пребывая в тщете,
не видит горящего взора,
не чует в колымской его доброте
возмездия и приговора.
1968
ПАХРИНСКИЕ ПОСИДЕЛКИ
(Александр Твардовский)
Читать. И жизнь рассказывать велит.
Сидит напротив, утренний и хмурый.
Не пьёт, не ест. Лишь курево смолит,
весь отрешённый от литературы.
Рассказываю жизнь ему свою –
о родословной хочет знать подробно,
и я, как перед Богом, не таю
ни горести, ни правды неудобной.
Молчит. Не ест, не пьёт. А я ему,
стараясь не завыть, о родовой
потраве говорю – и годовые
сибирские свои считаю кольца
и, в частой смене перепохорон
сам одеревенев, уже не в силах
ни заикаться, ни молчать… Вдруг он
хватает полстакана – и впритык
к словам моим свои раздумья ставит:
«Давно отцами стали дети,
Но за всеобщего отца
Мы оказались все в ответе,
И длится суд десятилетий,
И не видать ещё конца…»
Влажнеет волос, лоб. А голос глух,
глаз тёмно-сер от боли, сигарета,
дымя, послушно гаснет в жёлтых пальцах.
И вновь молчит. И вновь не пьёт, не ест,
а курит, отлепив со лба седую прядку.
Я чувствую душой: меж нами что-то есть
важней, чем общий стол… И не гоню догадку:
и то, что сыновья врагов народа – мы,
и что нести свой крест
любому не по силам,
и что в России жить без опыта тюрьмы
нельзя, иначе как – быть ей судьёй и сыном?
1971, 1989
НЕЯСНОСТЬ
(Сергей Дрофенко)
Ты писал о смерти, как о жизни,
друг мой бедный, и ушёл давно,
потому тебе в моей отчизне
жить посмертно стало суждено.
И теперь, когда так не хватает
твоего участья и тепла,
жизнь моя в твою перерастает,
и совсем неясно, чья прошла.
1984
РАСПЕВАНЬЯ
(Николай Тряпкин)
Коля Тряпкин вспомнился… К чему
он ко мне явился с ночевой,
извиняющийся, красногубый,
удивлённый, что ещё живой.
Оказалось, оба мы заики,
оба далеко не москвичи,
но зато в духовном переклике
были и щедры, и горячи.
Он завыл стихи – я удивился.
Начал я – и он, оторопев,
подхватил, – так на года продлился
двух провинциалов перепев.
За стеной литинститутский гений,
притомив подружек и вино,
в поисках высоких откровений
вламывался в мир через окно.
Долго не спускался сон к общаге,
и на голых койках мы вдвоём
с Колей Тряпкиным, два бедолаги,
ночь провыли – каждый о своём.
Нам на лютнях ангелы играли,
как, наверно, больше никому.
Жалко, все друзья поумирали –
что-то не поётся одному.
2000
СТЕПНЯК
(Владимир Цыбин)
Родительница-степь, увы, далёко,
ни плугом, ни судьбою не поднять
её целин, а уж по воле Бога
и мы уходим предков догонять.
Творящая, безудержная сила
ещё России послужить могла,
да время ей осанку покосило,
эпоха перемен с пути свела.
Любая власть казачество ломала,
отстёгивала, чтобы не казнить,
чем у себя самой же отнимала
возможность первородство сохранить.
И горько, что казак ни в труд, ни в сечу
не кинется, как в омут головой,
и я Володи Цыбина не встречу