— Вероятно, обычный набор скучающих по родине австралийцев, малайцев и китайцев. Но я буду воплощением польской любезности.
Они обменялись беглым поцелуем, и он было опять уткнулся в свой отчет, но вскоре отшвырнул ручку.
— Клянусь Богом, ты права. Заведу себе секретаря и диктофон.
Раздался телефонный звонок. Анджела взяла трубку.
— Звонит мистер Келли. Говорит, что у его жены схватки сейчас каждые девять минут.
Адам вскочил и скинул домашнюю куртку.
— Это у нее шестой, так что все пойдет, как по часам. Скажи ему, пусть везет ее в больницу. И вызови акушерку.
Была уже почти полночь, когда роды у миссис Келли закончились, и ее устроили на ночь в больнице. Анджела дремала, сидя в гостиной. Адам осторожно поцеловал ее, она тут же встала и пошла на кухню готовить чай.
— Как прошли роды?
— Мальчик. Хотят назвать его Адамом.
— Как мило. В этом году уже четвертый маленький Адам в твою честь. Когда-нибудь люди будут удивляться, почему всех мужчин родом из Саутуорка зовут Адамами.
— Терренс приехал?
— Да.
— Что-то очень тихо для компании из пятерых парней.
— Он приехал один. Ждет тебя в кабинете. Я принесу чай туда.
Обнимая Терренса, Адам заметил, что юноша держится как-то напряженно.
— А где все твои приятели?
— Приедут через день. Я хотел бы сначала с вами кое о чем поговорить.
— Из тебя никогда не вышел бы политик — лицо тебя выдает. Это мрачное выражение мне знакомо с первого дня твоей жизни.
— Видите ли, сэр… — начал Терри и запнулся. — Ну, вы сами помните, как у нас с вами все было. Это из-за вас с самого детства я стал мечтать стать врачом. И я помню, как вы были ко мне добры. И как меня всему учили, и как мы вообще дружили…
— Говори, в чем дело.
— Понимаете, сэр, отец что-то говорил мне о том, как вы сидели в тюрьме и как вас хотели выслать, но я никогда не думал… мне и в голову не приходило…
— Что?
— Мне в голову не приходило, что вы могли когда-нибудь сделать что-то нехорошее.
Вошла Анджела с подносом и стала наливать чай. Наступило молчание. Терренс сидел с опущенными глазами, а Адам смотрел прямо перед собой, вцепившись в подлокотники кресла.
— Я говорила ему, что ты уже достаточно перестрадал. Незачем ворошить то, о чем мы хотим забыть.
— Он имеет такое же право это знать, как и Стефан.
— Я ничего не собирался ворошить. Это сделал другой. Вот книга — «Холокост» Абрахама Кейди. Вы когда-нибудь о ней слышали?
— В Америке она довольно хорошо известна, — ответил Адам. — Но я ее не читал.
— Так вот, эта чертова книга только что вышла в Англии. Боюсь, что я должен вам это показать.
Он протянул книгу Адаму. Станица 167 была заложена закладкой. Адам поднес книгу к лампе и прочитал:
«Из всех концлагерей наихудшей славой пользовался лагерь „Ядвига“. Там штандартенфюрер СС доктор Адольф Фосс устроил экспериментальный центр для разработки методов массовой стерилизации, используя людей в качестве подопытных животных, а штандартенфюрер СС доктор Отто Фленсберг и его помощник проводили другие столь же чудовищные исследования на заключенных. В пресловутом бараке № 5, в секретном хирургическом отделении, доктор Кельно проделал 15 000 или больше экспериментальных операций без применения обезболивающих средств.»
На улице дюжина ряженых, прижавшись лицами к окну, запотевшему от их дыхания, запела:
18
Адам закрыл книгу и положил ее на стол.
— Ну, и ты, значит, думаешь, что я это делал, Терренс Кэмпбелл?
— Конечно, нет, доктор. Я чувствую себя как последний сукин сын. Видит Бог, я не хочу вас обижать, но ведь это напечатано, и сотни тысяч, если не миллионы людей это прочтут.
— Возможно, я слишком ценил наши отношения и поэтому не считал нужным все это тебе объяснять. Вероятно, я был не прав.
Адам подошел к книжному шкафу, отпер нижний ящик и вынул три больших картонных коробки, набитых бумагами, папками, газетными вырезками и письмами.
— Думаю, что пора тебе все узнать.
И Адам начал с самого начала.
— Наверное, никому невозможно объяснить, что такое концлагерь, и никто не сможет понять, как такое могло существовать. Мне до сих пор все это представляется в сером цвете. Мы четыре года не видели ни дерева, ни цветка, и я не помню, чтобы там светило солнце. Я часто вижу это во сне. Вижу стадион, где сотнями шеренг выстроены люди — безжизненные лица, мертвые глаза, выбритые головы, полосатая одежда. А за последней шеренгой — силуэты крематория, и я ощущаю запах горелого человеческого мяса. И еды, и лекарств там всегда не хватало. День и ночь я видел из своей больницы бесконечные вереницы заключенных, которые тащились ко мне.