Приступая к главе о писательстве, Габриель вместе со стулом придвигается к Васко еще сантиметров на двадцать, но начать повествование не удается: Алехандро, и до этого периодически заглядывавший в patio, стоит теперь в проеме двери и манит Габриеля пальцем.
— Что случилось? — спрашивает Габриель, подходя к Алехандро.
— Что случилось? — мрачным эхом откликается уборщик и сторож. — Что ты задумал?
— Ничего. Мы просто разговариваем с Васко. Разве это запрещено?
На лице Алехандро, до сих пор исполненного решимости выкинуть Габриеля из patio, как щенка, появляется выражение беспокойства: он явно не знает, как поступить.
— Если бы она не захотела слушать меня, — продолжает напирать Габриель, — она бы встала и ушла. Разве не так?
— Я должен сказать хозяйке…
«Я должен сказать хозяйке» — это именно те неприятности, которых опасался Габриель. Правда, наступившие несколько раньше, чем он предполагал.
— Сказать хозяйке? Ради бога.
— Я скажу. А тебе лучше пока не приближаться к ее сестре.
— Хорошо.
Пятясь задом, Алехандро исчезает за дверью, оставив Габриеля в состоянии приглушенной ярости: он не успел сделать ни одной подводки к дневнику Птицелова, а уже возникли проблемы. Что, если Снежной Мике не понравится настойчивость Габриеля в отношении сестры и она потребует, чтобы новоиспеченный писатель оставил Васко в покое? В этом случае Габриелю придется смириться и искать кого-то другого в качестве слушателя. Или искать засранца Пепе, но где его найдешь? Там, где приехавшие в Город японцы стряхивают капли сока с безнадежно испорченных брюк. Там, где девушки визжат от того, что юбки их оказались задранными, там, где оскорбленные калеки посылают проклятия небесам. Там, где скрежещут тормозами автобусы. Но подобные прискорбные события с завидной периодичностью происходят то здесь, то там — Город Габриеля, как и любой другой город, заполнен маленькими засранцами. Они вездесущи и неуловимы.
А самый вездесущий и неуловимый — ублюдок Пепе, гореть ему в аду!..
Но сгореть в воображаемом Габриелем аду Пепе не успевает: из-за дверей появляется спина Алехандро с водруженным на нее легким креслом с подлокотниками: такие стоят в ресторанном зале и никогда не выносились в patio, и зачем это Мике понадобилось менять интерьер?
— В кресле вам будет удобнее, — поясняет Алехандро.
Почтительности в его голосе не прибавилось, но бесцеремонное «ты» сменилось на «вы» — не иначе, как под влиянием хозяйки. Милая, милая Мика! Несмотря на занятость, несмотря на огромное количество людей, которые добиваются ее расположения, она все же запомнила разговор с Габриелем. Она запомнила, каким трогательным он был в желании хоть чем-то помочь ее сестре, каким состраданием было наполнено его сердце. Она верит Габриелю и надеется на чудо. Чудо воскрешения, чудо возвращения к жизни той, что утратила интерес ко всему и, похоже, безвозвратно. А для того, чтобы чудо произошло, — все средства хороши, и внимание к Васко симпатичного испанца далеко не последнее из них. Милая, милая Мика! Ты могла стать препятствием, но оказалась союзником, разве это не замечательно?