и как только Габриель мог подумать, что этот бродяга и знаменитый писатель Умберто Эко — одно лицо?
— Ты расстроен, дорогуша? Вижу, расстроен. Не переживай, не так уж он хорош, твой Умберто. Он что, принес тебе сумасшедшую прибыль? Сколько экземпляров его книг ты продал за последний год?
Ни одного.
Габриель никогда бы не признался в этом бродяге, но молчит он совсем по другой причине: язык его прилип к нёбу от ужаса, губы свело, а глаза вот-вот выскочат из орбит. Осененное дымом лицо бродяги кажется ему смутно знакомым. Если стряхнуть с него пару десятков лет, некоторую одутловатость и побрить… Если проделать все это…
Нет.
Ничего такого Габриель делать не будет. Ничего.
— Если вдуматься, дорогуша, то я гораздо ближе тебе, чем какой-то там макаронник. Он далеко, а я… «io gia di qua». Хочешь узнать, что это означает?
— Нет.
— Напрасно, ох, напрасно… Если тайну время от времени не выпускать пастись на травке, а потом не сцеживать молоко из ее вымени… Все может закончиться очень плохо, поверь.
Все и так закончилось очень плохо. Или вот-вот закончится. Стоит только Габриелю напрячь воображение и смести с лица бродяги пару десятков лет.
— «io gia di qua». Так ты хочешь знать или нет?
— Нет… да… нет.
— Определись.
— Нет. Да. Нет.
— Определись.
Одно «да» переложено двумя «нет» по сигарному принципу «8-9-8», проще отбросить крайнее, чтобы не нарушать симметрии.
— ДА.
— Отлично. Тогда, с твоего позволения, я повторю один из последних своих пассажей. Страсть как люблю словесные построения. Такие совершенные, что и иголку между ними не всунешь. Ты, дорогуша, должен это знать.
Должен… знать… Должен… знать…
Голова Габриеля вовсе не аквариум, а лес, созданный для птиц, которые, в свою очередь, созданы для птицеловов, которые, в свою очередь, созданы для дудочек и свирелей. Та еще получается музыка —
Должен… знать… Должен… знать…
— Если вдуматься, дорогуша, то я гораздо ближе тебе, чем какой-то макаронник, — со смаком повторяет бродяга. — Он далеко, а Я… УЖЕ ЗДЕСЬ!
«Я УЖЕ ЗДЕСЬ».
Пространство вокруг Габриеля начинает кружиться, пол и потолок меняются местами, корешки книг дряхлеют и скукоживаются на глазах — и над всем этим разливается голос. Немного глуховатый и в то же время насыщенный обертонами. Голос-дудочка. Голос-свирель.
— Тебе как будто нехорошо, дорогуша? И чего это ты так разволновался? «Я уже здесь» — самые простые слова, которые только можно придумать. Ты согласен? И, кстати, они же выцарапаны у тебя на прилавке, вот здесь. Давно пора привыкнуть к ним. Или тебя больше вдохновляет признание в любви Рите Хейуорт?
— Нет.
— Или признание в любви Ингрид Бергман сильнее греет твою грешную душу?
— Нет.
— Или ты без ума от… — Тут бродяга склоняется над прилавком, смахнув при этом не меньше сотни Lasioderma serricorne, и читает едва ли по складам: — от… несравненной Чус Портильо? Кто такая Чус Портильо? Не та ли это Чус, что все твердила перед смертью о туфлях на высоком каблуке?
— Нет, — шепчет Габриель, захлебываясь слюной. — Нет-нет-нет… «Я УЖЕ ЗДЕСЬ» — моя любимая надпись.
— Еще бы. Ведь если провести от этой надписи воображаемую прямую, то она упрется в пол. А между полом и прилавком находятся ячейки. Одна, другая, третья. Нам нужна ячейка номер три, самая нижняя. Верно?
— Да.
— И что же мы находим в этой волшебной ячейке?… Оп-оп-оп!!! Фокус-покус-звезда Канопус! Вот и она, шкатулочка!
И двух секунд не прошло, как хьюмидор с потертым изображением революционной битвы на Плайя-Хирон оказывается в руках бродяги, напрасно Габриель не отдал его засранцу Пепе.
Напрасно.
— Это не шкатулка. Это хьюмидор.
— Специальный ящик для хранения сигар. — Бродяга вдруг становится серьезным. — Неужели ты думаешь, дорогуша, что я этого не знаю? Но там лежат не сигары.
— Не сигары.
— А что же там лежит?
— Думаю, вы знаете… Раз вы уже здесь.
— Знаю. Мое прошлое и твое будущее, малыш.
Впервые он назвал Габриеля «малышом» вместо уже привычного, ернического «дорогуши». Впервые в его голосе слышна грусть. Впервые ужас, сковывавший Габриеля все это время, ослабил хватку, и впервые в сознании забрезжила хрупкая мысль: «может быть, все обойдется».