Как быть? Может быть все же рассказать ей? Меня мучила совесть от того, что я скрываю от нее этот факт. А когда он станет явным, то будет наверное еще хуже. Это может обидеть Настю, она может решить, что я больше не доверяю ей… Но это ведь совсем не так! Просто я боюсь очень!
Я прикрыла глаза и приложила ладони к вискам. От Настиного внимания это движение не ускользнуло, и она спросила:
- Голова болит? Тебе нехорошо, Ксюш? – она снова окинула меня быстрым взглядом.
- Да нет, более менее, – отозвалась я. – Просто не выспалась наверное. Немного тяжко. Все пройдет.
В зеркале заднего вида я увидела сомнение, промелькнувшее на Настином лице.
- Давай заедем за кофе, – предложила она. – Тебе не помешает немного приободриться и согреться.
- Да… – согласилась я, радуясь тому, что не последовало каких-либо расспросов о моем состоянии. – Было бы неплохо. Поедем.
К двум часам дня Настя, как и обещала, привезла меня к зданию Межгосударственного авиационного комитета. А еще через полчаса я уже была в кабинете руководителя 1-го отдела МАК по расследованию авиационных происшествий. Брагин принял меня не слишком охотно, и дал это понять очень быстро по ходу нашего диалога. Никакой неприязни, разумеется, не было, но уже в течение нескольких минут он отчитывал меня довольно строгим тоном: – Я ведь говорил вам, Ксения, забудьте сейчас обо всем и решайте наиболее важные свои дела. Вот зачем вы приехали? Что мне с вами делать? Стоя у большого окна, частично занавешенного тяжелой портьерой, я обхватила себя руками и тоскливо глядела вниз, на улицу, на прохожих и на проезжающие автомобили. – Разрешите мне заняться этим делом, – произнесла я, не оборачиваясь. – В вашем эмоциональном состоянии?! – произнес Брагин. – Да вы что?.. Нет! Категорически нет, Ксения. Направляясь сюда, я предполагала, что так и будет сказано. Но выхода у меня не было, и я цеплялась за последнюю надежду. – Пожалуйста… – проговорила я, немного повернувшись, но при этом не поднимая глаз. – Прошу вас. – Ксения, мне кажется, вы меня не поняли! Беспокойно глотнув, я все же собралась с силами и, не без отчаяния поглядев на него, сказала, с трудом сдерживая себя: – Послушайте… Я больше так не могу. Евгений Сергеевич, поймите пожалуйста, я не могу больше находиться только в больнице или дома! И там, и там я совершенно бесполезна, и не происходит никаких изменений! Мне очень нужно дело, иначе я сойду с ума!.. Понимаете?.. Боюсь, что прозвучало это уж чересчур эмоционально, и я вновь отвернулась, приложив ладонь ко лбу. Брагин же поднялся со своего кресла во главе стола, прошел к тумбочке, со стоявшим на ней графином и налил воды в стакан. Приблизившись затем ко мне, он произнес: – Вот. Выпейте. Я приняла стакан из его рук и, поднеся к губам, сделала несколько глотков. – Как состояние вашего отца? – последовал за этим вопрос. Качнув головой, я посмотрела в окно и отозвалась негромко: – Все так же. Без изменений… Брагин помолчал и, отойдя в сторону, сделал несколько неторопливых кругов по кабинету. Я тоже молчала, не зная, что еще говорить. По крайней мере я попыталась. Прошла минута или две. Вернувшись к своему месту, Брагин вновь опустился в кресло и, тяжело вздохнув, сказал: – Обломки собраны и доставлены с места крушения в один из ремонтных ангаров в Шереметьево. Оба бортовых самописца удалось обнаружить, но они сильно пострадали от огня. Беспокойно повернувшись, я сделала несколько шагов к столу и с волнением посмотрела на Брагина. А он продолжил: – Наши специалисты закончили считывание данных только вчера. Там есть некоторые странности. Особенно странно звучат переговоры пилотов. Есть подозрение, что человеческий фактор сыграл немалую, если не основную, роль во всем этом происшествии. Поставив стакан с водой на стол, я внимательно слушала каждое его слово, одновременно пытаясь сообразить, почему он вдруг решил мне все это рассказать. – Вам известно, Ксения, что погодные условия сильно осложнили работу аэропорта на некоторое время. Это следует принять во внимание. – Что-то связанное с обледенением? – проговорила я, прокручивая в мыслях все основные предполетные процедуры и припоминая бывшие тогда погодные условия. – Эта версия рассматривалась? Сколько раз экипаж заказывал обработку противообледенительным раствором? Брагин раскрыл перед собой ноутбук и, надев очки, посмотрел на меня. – Сядьте, Ксения! Что вы встали? Я послушно и торопливо отодвинула один из стульев и уселась на него, окидывая глазами пространство вокруг себя в поисках бумаги и чего-нибудь пишущего. – Вот отчет экспертов, – сказал Брагин, поглядев на экран. – Здесь сказано, что самолет обрабатывался дважды. Последний раз – за двадцать минут до взлета. – Это довольно много, – заметила я. Евгений Сергеевич кивнул и добавил: – Помимо этого специалисты установили, что жидкость была несколько меньшей концентрации, чем предусматривалось по регламенту. – Значит на крыльях мог остаться лед, уменьшивший подъемную силу при взлете? – проговорила я. – Возможно, но утверждать пока что рано. Было все же отмечено, что концентрация жидкости была допустимой для тех температурных условий. Считать причиной катастрофы обледенение крыльев пока нельзя, но и упускать из виду тоже не стоит, – Брагин посмотрел на меня поверх экрана ноутбука, приспустив на нос очки. – Вы сами сможете оценить всю доступную информацию. Так же рекомендую внимательно послушать запись речевого самописца. Я даже подалась немного вперед, а Брагин добавил, замечая, что я готова что-то сказать: – Будете работать в группе Юрковского. Насколько я знаю, вы специализируетесь на авионике и системах управления. В процессе расследования это ваша основная область ответственности. Почувствовав сильное облегчение, я снова попыталась выразить словами свою благодарность и заверить, что приложу все усилия для того, чтобы сделать все зависящее от меня. Но он лишь поднял ладонь и произнес: – Идите, Ксения. Если в процессе работы вам что-то потребуется, обратитесь к Владимиру Александровичу или ко мне. В случае необходимости, дополнительные полномочия и допуск будут предоставлены. С благодарностью покивав, я поднялась и поспешно вышла из кабинета, не желая более тратить его время. Спустя еще час с небольшим, я уладила все формальности и направилась в экспертно-аналитический отдел. Заведовал им молодой специалист, которого я уже успела узнать, потому как именно он курировал меня в процессе стажировки и повышения квалификации.
Рома, заместитель Владимира Александровича Юрковского по технической экспертизе и информационному моделированию, встретил меня в своем отделе и немедленно проводил в свой кабинет.
- Здравствуй, Ксюша, – сказал он, пропуская меня вперед и закрывая затем за нами дверь. – Присаживайся. Я уже слышал… – он немного помолчал, после чего обошел свой стол и уселся в кресло. – Соболезную.
Я кивнула и, поглядев в сторону, произнесла:
- Спасибо, Ром… Быстро же слухи распространяются.
Он пожал плечами и грустно улыбнулся мне, проговорив:
- Да уж… С этим ничего не поделаешь, – он выпрямился и, желая наконец сменить тему, положил руки на стол, сцепив пальцы в замок, и произнес уже спокойным, деловым тоном: – Чем могу тебе помочь?
- Если возможно, я хотела бы ознакомиться с информацией, которую удалось собрать за это время. Евгений Сергеевич рассказал мне об анализе противообледенительного раствора, но больше мне ничего неизвестно.
Рома покивал и, коснувшись рукой «мышки», разбудил свой рабочий моноблок.
- Часть группы продолжает сортировать обломки, но толку от этого немного. Пожар был слишком сильный, – сказал он. – Информационный отдел работает над визуальной моделью разбега и взлета, основываясь на тех данных, что пока нам доступны. Посмотреть можно будет уже завтра. Но прежде всего тебе стоит послушать запись речевого самописца. Странно вел себя экипаж…
Я встала и обошла стол, чтобы видеть то, что происходит на экране, а Рома тем временем запускал на прослушивание нужный аудиофайл.
- Ты возьми стул, присядь. Запись достаточно долгая, но я хочу показать тебе наиболее странный момент.
Придвинув себе стул, я уселась рядом, и тогда Рома включил запись. Несколько раз он перемещал ползунок проигрывателя, вероятно припоминая, какие моменты показались ему наиболее важными. И вскоре я услышала переговоры экипажа и диспетчерской службы. Говорили по-английски.
«Наземный контроль. Швейцарский один один три пять, добрый вечер. Сообщите о готовности к рулению»
«Один один три пять. Здравствуйте. Ждем с нетерпением, мы готовы к рулению. Ответчик ноль шесть четыре шесть» «Наземный контроль. Швейцарский три пять, вылеты разрешены. Начинайте руление на исполнительный старт. Следуйте за «Ту» сто пятьдесят четвертым ЮТэйр. Вы третьи в очереди на взлет. Полоса два пять… правая» «Контроль, повторите, не расслышал… Два пять?» «Два пять правая, тридцать пятый, все верно» «Понял вас, контроль. Начинаем руление» Дальше были слышны переговоры капитана и второго пилота между собой, когда они начали следование по маршрутным точкам рулежных дорожек, приступая при этом к предполетным проверкам систем. Я переглянулась с Ромой. – Пока все вроде бы штатно, – заметила я. – Есть личные дела пилотов? Он кивнул: – Да. Пришли несколько дней назад по запросу из головного офиса компании. Капитан – Эдвард Грей, 38 лет, американец. Работает в Швейцарских авиалиниях третий год подряд. До этого в послужном списке Люфтганза, но недолго – всего полтора года, начинал в Американ Эйр. Второй пилот – Ларри Уилсон, 32 года, подданный Великобритании. Перешел в Швейцарские авиалинии два года назад. Именно он поднимал этот рейс в воздух. – А сколько они вместе летают? – спросила я. – Почти полтора года. Вполне достаточный срок, чтобы стать полноценным и сработанным экипажем. Я кивнула, и мы продолжили прослушивание. – Ну и снегопад… – проговорил второй пилот. – Странно, что они разрешили вылеты… – Он стихает, Ларри, – услышали мы голос капитана, тот самый, который до этого разговаривал с наземным контролем. – Давно пора убираться отсюда. – С нашей последней очистки прошло время, – продолжал второй пилот. – Может быть заказать еще раз? – И потеряем не меньше четверти часа. Посмотри, за нами уже очередь. Ты видишь законцовку крыла со своей стороны? Было слышно, как второй пилот будто бы даже отстегнул ремни, чтобы приблизиться к боковому стеклу. – Немного. На передней кромке есть снег. Сантиметр, может полтора. Неравномерно. – Главное, чтобы не было массы к законцовке. Все остальное сбросится. Сейчас устроим. Я услышала, как немного возросли обороты двигателей. Спустя минуту, капитан произнес: – Вот так, еще немного левее… Посмотри, Ларри, снег сходит? – Похоже на то. На кромке, кажется, стало почище… Еще влево, еще… Стоп. Думаю, достаточно. Теперь ваше крыло…» Жестом попросив Рому остановить воспроизведение, я недоуменно уставилась на него и проговорила: – Что они, черт возьми, делают?! – В этом-то вся и суть, – ответил Рома. – Перед ними в очереди рулил «Ту» сто пятьдесят четыре. Ты ведь знаешь, что у него двигатели расположены в хвосте и достаточно высоко. Я так понял, что они поворачивали свой самолет то влево, то вправо, пытаясь за счет реактивной струи впередиидущего отогреть и очистить свои крылья. – Хм… – я поморщилась, представляя, как это должно было бы выглядеть. – Они экспериментировали с неутвержденной процедурой? Чтобы не потерять свою очередь? – Получается, что так. Покачав головой, я произнесла: – А не могло это только усугубить ситуацию?.. – Вполне возможно. Но рано делать выводы. Есть еще один немаловажный факт. – Какой? – Время от начала движения по полосе до отрыва. Мы установили, что им потребовалось пятьдесят секунд, вместо нормальных тридцати, чтобы взлететь. Там были какие-то проблемы с тягой, Ксюш. Иначе нельзя объяснить столь долгое время разбега. – Разогнались, но на набор высоты тяги все же не хватило? – я припомнила, как самолет, перед тем как рухнуть на землю, замедлился, задрав нос после отрыва. – Но как понять, что не так было с тягой? – Вопрос остается открытым. Данные параметрического регистратора показывают, что все было в порядке и в пределах нормы. Прокрутив в голове возможные причины потери мощности при разбеге по полосе, я так и не смогла выразить на словах хоть сколько-нибудь правдоподобного объяснения. – А сами двигатели? – спросила я наконец. – Они были в исправном состоянии? Элементы управления? – По предварительному заключению неполадок выявлено не было, и самолет был полностью исправен и готов к взлету. – Показания приборов и элементы управления осматривали? Что-нибудь там вообще уцелело? – Да, но ничего пока обнаружить не удалось. Анализируем по возможности. Ты ведь знаешь, что параметрический регистратор удалось прочитать лишь вчера. Да и то не все данные получилось извлечь. Так что ты, можно сказать, подоспела к самому началу реального расследования. Включайся. – Хорошо, – проговорила я и добавила в задумчивости: – А целевое значение тяги? Каким оно было? Наверняка они озвучили это в процессе подготовки к взлету. Рома снова было потянулся к «мышке», чтобы отыскать место в записи, где в процессе предполетной подготовки было озвучено целевое значение для тяги двигателей, но передумал и произнес: – Я даже помню цифры. Они выставляли на два ноль пять, если память не изменяет. Но не суть. Все проверили, значение было установлено верно, с учетом взлетной массы, длины полосы и погодных условий. Установленной тяги должно было вполне хватить для разгона и взлета. – Но при этом двигатели не набрали нужную мощность, это же очевидно, – сказала я задумчиво. – Что-то ничего в голову не приходит… Не могли же пилоты как-то не так управиться с рычагами режимов! Ну это ведь немыслимо! Они ведь не стали бы взлетать, если бы тяга не достигла указанного значения? – Хочется в это верить… Там на записи есть момент, когда экипаж сомневается, что все идет нормально. Не слишком ясно, но похоже, что речь шла как раз о недостаточной тяге двигателей. Я только собралась попросить включить запись снова, как вдруг зазвонил мой мобильный. Это была Настя.