Разыскав в сумочке свой телефон, я собралась немедленно позвонить Насте. Найти ее сейчас было для меня самым важным. И самым страшным одновременно. Я не знала, понятия не имела, как теперь смотреть ей в глаза и что говорить!
С минуту я размышляла, что будет, когда я наконец услышу в трубке ее голос, и когда решилась было уже набрать номер, дверь палаты снова отворилась. Вошла медсестра и подала мне мою одежду.
Я поблагодарила ее и, когда она ушла, рассмотрела принесенное. Кофточка, юбка, колготки – все было перепачкано кровавыми пятнами, уже потемневшими и засохшими. Но я немного успокоила себя тем, что в шкафчике висело мое пальто, которое в самолете лежало в отделении для багажа и оставалось чистым.
Отбросив вещи в сторону вместе с несущественными мыслями, я снова взяла в руки мобильник и, собравшись с духом, открыла журнал звонков. Но дверь в очередной раз открылась! И я с раздражением повернула туда голову.
В палату вошла Настя.
Телефон едва не вывалился из моей и без того слабой руки. Я кое-как нащупала позади себя край кровати и опустилась на него, чувствуя дрожь во всем теле.
А Настя сделала вперед несколько шагов и лишь потом посмотрела на меня. Она была усталой и бледной, еще более бледной, чем тогда, в аэропорту перед вылетом. Покрасневшие от слез глаза были сейчас почти спокойными, но взгляд таил в себе с трудом пережитую боль. Я видела это по нехарактерному для них едва заметному, тусклому блеску. Этот взгляд был преисполнен горечи, был словно болезненным и каким-то совсем безжизненным. Настя лишь на несколько мгновений сфокусировала его на мне, а после этого уже смотрела будто сквозь меня, после чего совсем отвела глаза в сторону.
- Настя… – прошептала я почти беззвучно, не ощущая совсем биения собственного сердца. – Настенька…
Она ничего не ответила, лишь подошла ближе, поставила к моим ногам небольшую сумку, бывшую у нее в руках и отошла в сторону, направившись к окну. Там она остановилась, склонила голову и прикрыла ладонями лицо.