Наконец враги опомнились и открыли ураганный артиллерийский и минометный огонь по машине Чередниченко, но та продолжала наступать. Но вот снаряд попал в гусеницу. Последний разворот — и танк своим громадным корпусом загородил пробоину в заводской стене, лишив противника одного из выгодных рубежей.
Чередниченко был ранен, но успел выскочить на землю и благополучно дополз до наших окопов. Из госпиталя он снова вернулся в дивизию, но уже в качестве механика. На его груди горел орден Красного Знамени. В дивизии танкист вступил в партию.
Это случилось так. Однажды утром по блиндажам, вырытым под высоким волжским берегом, разнеслось:
— Свирин пришел, Свирин!
Появлению комиссара дивизии были рады все. Веселый, жизнерадостный, всегда, как говорится, «в форме», он умел одним своим присутствием вселять в людей бодрость. А последнее было, пожалуй, едва ли не самым главным в те дни.
Крепко сложенный, но чуть-чуть сутулый, не то от возраста, не то от многих вражеских пуль, сидевших в его теле, он прошел в землянку, в которой что-то ремонтировал Чередниченко.
— Ну как, готов? — улыбаясь спросил Свирин.
— Так точно, товарищ батальонный комиссар.
— И отлично. Тогда идем на КП.
Они вышли. Вокруг, как всегда, все грохотало, но Чередниченко не обращал внимания ни на падающие поблизости мины, ни на свистевшие над головой пули. Его глаза горели, в них жили и радость, и гордость, и волнение.
Партийное собрание, состоящее из трех коммунистов и двух кандидатов, было необычайно коротким. Оно рассмотрело заявление Чередниченко, а затем все по очереди пожали ему руку.
Хочется рассказать еще один эпизод, свидетельствующий о том, как во время самой битвы наши бойцы воспитывали друг друга.
В первые дни наступления, уже после занятия нами немецких окопов, мне довелось побывать в полку, которым командовал майор Чамов, и встретиться со старыми знакомыми — Багровым и Верхововым.
Светало. Бойцы разбрелись по гитлеровским блиндажам и осваивали новые помещения. Увидев меня, они обрадовались.
— Товарищ капитан, к нам милости просим. Перекусим вместе, — пригласил Верховов.
«Перекусить». Я невольно усмехнулся. Только сейчас вспомнилось, что я уже почти сутки ничего не ел.
— С удовольствием.
— Тогда входите, входите, — заторопился Верховов, — покормим знаменито. Правда, трофейным. От хозяев кое-что осталось, только уж не откажите перевести, что здесь написано.
И ефрейтор расставил передо мной штук десять банок с консервами, среди которых оказались разные деликатесы, вроде омаров, анчоусов, неаполитанских сардин. Мы их с аппетитом отведали.
Сержант неожиданно спросил Верховова:
— А письмо мое у тебя цело?
— Какое письмо?
— Да вот то, которое я тебе перед началом атаки дал, когда мы на всякий случай записками менялись.
— Как же, вот оно, — отвечал Верховов и вынул из папки сложенный вчетверо небольшой лист бумаги.
— Тогда прочитай сам, — предложил Багров.
— К чему?
— Читай, читай вслух.
Делать нечего. Верховов развернул бумагу и удивленно посмотрел на своего друга.
— Так здесь же ничего не написано, — ничего не понимая, прошептал он.
— Дай я прочитаю то, что не написано, — предложил Багров и, помолчав, произнес: — Помни, ефрейтор, в бою от товарища тебе не следует отставать. А ты, брат, отстал. Писать же мне, родной, нечего. Умирать до Берлина я не собираюсь.
Бывший парикмахер слегка покраснел.
— Да разве за тобой угонишься, ты ведь страха совсем не знаешь. Ничего. Как-нибудь в другой раз от тебя не отстану, — заверил он.
…Посещала нашу передовую и любовь.
В дивизионной аппаратной однажды вышел небольшой скандал. Мою телеграмму передали с опозданием. Почему? Обратился к начальнику штаба. Полковник Тарасов вызвал телеграфистку Надю К. и проверил ее журнал. Выяснилось, начальнику артиллерии она передавала вне очереди.
— Зачем вне очереди? — спросил Тарасов.
Девушка смутилась и забормотала невразумительное.
— Не понимаю, расскажите толком, — настаивал начштаба.
Щеки Нади стали пунцовыми, а бормотание еще более невразумительным.
Доложили комдиву, тот выслушал и сказал: «Ладно».
Казалось бы, все кончилось, но нет, продолжение следовало.
На следующее утро к Гуртьеву явился связной артиллерист Павел Несмачный и попросил разрешения обратиться.
— Говорите, — разрешил Гуртьев.
Несмачный покраснел и сказал:
— Надя не виновата.