– Неужели не понятно, что как раз поэтому я и не хотел тебе говорить? Думаешь, мне было легко смириться с увольнением? Я проработал в банке пятнадцать лет. Я буквально греб деньги для них лопатой, увеличивая банковские активы; ради работы я жертвовал вечерами и выходными днями, отменял отпуска. А меня попросту вышвырнули за ненадобностью. Мне вручили картонную коробку и дали пять минут, чтобы освободить стол от личных вещей. Рядом стояли двое охранников. Потом они проводили меня к выходу и отобрали пропуск.
Пирс болезненно поморщился, вспоминая тот день и унижение, которому он подвергся. Охранники вели его через операционный зал биржи. Такое уже случалось со множеством мужчин и с некоторыми женщинами. Он и сам это видел не раз. Кое-кто из коллег, считавших себя неуязвимыми, язвительно скандировал ему вслед: «Мидас! Мидас!» Более опытные трейдеры смотрели в экраны мониторов, думая: «Если бы не милость Божья, я был бы сейчас на его месте». Очень немногие (если таковые вообще существовали) дорабатывали до пенсии, не совершив этот «путь позора».
– И что ты сделал с коробкой? – спросила Кандида, слегка улыбнувшись.
Улыбка была крошечной трещиной в ее броне.
– Выбросил все на ближайшей помойке, – ответил он.
– И даже мою фотографию, которая стояла у тебя на рабочем столе?
– У меня на столе не было твоей фотографии, – возразил Пирс, не успев включить внутреннего цензора.
Но в общей картине случившегося эта маленькая оплошность едва ли могла хоть что-то изменить.
– И где же ты проводил время? Чем занимался?
Вот он – неизбежный вопрос, выводящий их беседу на совершенно новый уровень откровений. Для Пирса это было сродни прыжку в пропасть. Он набрал побольше воздуха и стал рассказывать:
– Я часами просиживал в кафе и библиотеках, занимаясь поисками работы. Используя старые связи, прошел пару собеседований. Но это оказалось пустой формальностью и не дало никаких результатов. – Пирс сделал паузу, вертя перстень на мизинце, а затем добавил: – И еще я играл на бирже.
– Играл на бирже? – переспросила Кандида. – В смысле, занимался сделками с вложениями собственного капитала?
Он кивнул:
– Я подумал: я столько лет зарабатывал деньги для своих клиентов, так почему бы не сделать то же самое для себя? Для нас.
– И что это за капитал? – сощурилась жена.
– Деньги, выплаченные мне в качестве компенсации.
– Ну и каковы успехи? – спросила она таким тоном, словно уже знала ответ.
– Пока не блестящие, – признался Пирс. – Я понял, что сознанию нужно перестроиться. Оказалось, играть с чужими деньгами проще, чем рисковать своими. Требуется время, чтобы приспособиться.
– И пока ты приспосабливался, – Кандида медленно и тщательно выговаривала каждый слог, – сколько денег, полученных в качестве компенсации, – наших денег – ты успел потерять?
– Около двух третей, – ответил Пирс, хотя знал точную цифру: семьдесят один процент. Но думать об этом сейчас не хотелось. Сама мысль вызывала знакомую волну тошноты. – Ты не беспокойся, пожалуйста. Эти деньги вовсе не потеряны. Я их непременно верну. Просто у меня была затяжная полоса неудач. Но теперь все изменилось. Я знаю, так оно и есть.
– А ты знаешь, что говоришь сейчас как заурядный игрок? Ты со своими так называемыми биржевыми операциями ничем не отличаешься от человека, который просаживает семейные деньги на скачках или в игровых автоматах. Есть ли принципиальная разница между бродягой на скамейке в парке, глотающим денатурат, и «ценителем вин», который за обедом в «Плюще» выпивает три бутылки «Шато-Лафит»? То-то и оно! Пора остановиться.
– Кандида, но я не могу остановиться. Вначале я должен восполнить потери, – сказал Пирс.
– И сколько времени ты уже утешаешься этой сказкой? – Ответа не требовалось. Она и так знала. – До сих пор у тебя ничего не получилось. Все стало только хуже.
– Кандида, но сейчас слишком поздно поворачивать назад.
– Наоборот, Пирс, сейчас самое время повернуть назад, пока еще не слишком поздно.
Пирс плюхнулся в кресло и обхватил голову руками. Он почувствовал, что невидимый ремень, который до сих пор удерживал его, не давая развалиться на куски и который все эти месяцы затягивался все туже, вдруг треснул. Пирс заплакал. Впервые после того отвратительного январского дня, впервые после того, как он сбросил свою старую кожу и превратился в нового, неуязвимого Пирса. Ему было не остановиться, и он не знал, когда это прекратится.