Конвоиры не проронили ни звука.
– Вам не кажется, что на таких корабликах вы нас до Англии не довезете? – более чем прозрачно намекнул он на возможность побега. Видимо, пытался вызвать хоть какую-то реакцию – и, действительно, получил ее.
– Не переживайте, – ответил один из них таким тоном, как будто читал по бумажке.
– Нет, ну, если вы нас бесплатно кормить будете, то мы и не сбежим.
Как раз тут экипаж свернул на один из пирсов. Возле него болталась одна-единственная бесприютная лодчонка. Тишину нарушил плеск волн и храп лошадей.
– Вы в наказание решили заставить нас возвращаться на родину вплавь? – пошутил было Барнаби, но осекся.
На темной воде надулся и лопнул пузырь. Вслед за ним на поверхность поднялось множество других, как будто черная река вскипела. На моих изумленных глазах из-под воды появлялся гладкий эллипс, который волны деликатно обтекали по сторонам. Эллипс окружала белая кромка кипящей пены, уходящей куда-то во тьму. Только тогда я понял, что передо мной не плоское, а объемное тело.
Оно поднялось прямо из воды, и внезапно с поверхности реки забил яркий свет. Два луча, как будто выпущенные из пушечных жерл, ударились о волны. Река стекала водопадом с боков гигантской рыбины. Перед нами вытянулся бугорчатый, словно чешуйчатый, корпус корабля с палубой.
– Первый боевой корабль класса наутилус, HMS «Наутилус», – еле разобрал я за грохотом воды голос человека из Лунного общества, а в памяти моей возникла фигура Литтона в коридорах Бомбейского замка. «Российская империя не могла проигнорировать три наутилуса, которые мы выпустили в Средиземное море. Они не всплыли, конечно, но наделали шуму», – кажется, именно так он мне сказал тогда, не замедляя шага.
V
«Позвольте занять минутку вашего внимания!»
Мы сидели в каюте поглотившего нас в свое чрево «Наутилуса», как вдруг застрочило перо.
Каюта, обставленная мебелью тонкой работы из тика и бархата, выходила за рамки моих представлений о субмаринах. Батлер оставил попытки открыть дверь и приподнял блюдо со стола. Судя по тому, с каким презрением фыркнул, вся утварь – настоящий антиквариат. Барнаби простучал все стены и потолок, но, видимо, безрезультатно. Опустился в роскошное кресло, и тут вдруг из-под руки Пятницы потек элегантный полукурсив.
«Хотел бы написать: “Добро пожаловать!” – но, боюсь, нахожусь не в том положении.
Полагаю также, что наше путешествие займет не так много времени, но все же приложу усилия, чтобы развеять вашу скуку. Смею высказать догадку, вас чрезвычайно заинтересует то, что я скажу. Разумеется, не обижусь, если вы закроете тетрадь. Более того, настоятельно рекомендую к концу пути так и поступить.
Полагаю, вы еще смотрите?
Готовы? Налили чаю? Положили десерт? Предлагаю усесться поудобнее.
Что ж… Приступим.
Чрезвычайно рад наконец заполучить аудиторию в вашем лице, однако начинать с самого начала не могу. Разумеется, стоит вопрос времени и бумаги, но имеется и еще одна причина фундаментального характера. О некоторых вещах не может рассказать ни один человек: никто не может дать достоверных показаний о миге своего рождения и смерти. И я в этом отношении ничуть не отличен от прочих. И дело вовсе не в том, что я бесконечно отсрочиваю собственную смерть.
Я не помню, когда появился на свет. Впрочем, память моя уже порядочно покрылась пылью и ржавчиной. Это произошло больше столетия назад, и я уже перестал понимать, сам ли все помню, придумал или где-то услышал.
Поэтому позвольте начать отсюда. Я очнулся в лаборатории в Ингольштадте где-то в конце восемнадцатого столетия. Не спрашивайте, что я тогда почувствовал. Я еще не знал слов, не понимал, что я такое. Стоило бы, вероятно, начать с того момента, как я научился речи. Впрочем, если признаться честно, то и по сию пору я не ведаю, кто я.
Я с самого начала рожден в теле взрослого мужчины. Весьма обидно, что Мэри Шелли описала меня как пугающее чудовище, однако это позволило мне избежать лишнего внимания, так что мы с ней в расчете. Теперь я даже склонен считать, что она таким образом проявила милосердие. Отмечу также, что ее роман читать намного интереснее, чем сухое и холодное перечисление фактов Роберта Уолтона.
Разумеется, я явился на свет не только стараниями одинокого гения Виктора Франкенштейна. Я совместный проект баварских иллюминатов и Лунного общества. Спешу уточнить, что Виктор все же сыграл в нем ключевую роль. Это был редчайший экземпляр: человек науки, которого тем не менее очаровывали мистические учения мужей вроде Агриппы Неттесгеймского, Альберта Великого и Раймонда Луллия. И первое из его свершений в том, что он наладил диалог двух непримиримых врагов, коими баварские иллюминаты и Лунное общество всегда были.