Я порывался уже нарушить затянувшееся молчание, но тут раздался щелчок, и одна из клавиш погрузилась в полотно. Хотя Чудовище даже не поднял руку.
Прямо у меня на глазах клавиши без помощи всякого органиста неуверенно опускались одна за другой. По капле складывалась тревожная мелодия, а мы продолжали недоуменно смотреть на клавиатуру. Пятница бросился к раскрытой тетради и принялся записывать: «I, I, I, I, I…»
На листе выстроилась вереница из сплошных I.
«II, II, II, II…» – проследовало за ними.
«I, II, I, II, I…»
Мелодия развивалась. Минорный ритм стука капель по камням продолжался, но к нему примешался иной. Росло и разнообразие, и скорость, как будто по желобу стекало все больше воды. Мелодия потянулась, стала сложнее, переполнила чашу.
Наконец То Самое вытянул руки и вступил со своей партией. Клавиатура, точно испугавшись, умолкла и как будто прислушалась к тому, что он играет. А пальцы его плясали, и мы застыли, не в силах отвести от него глаз.
Вдруг он остановился.
Обернулся и обвел взглядом наши лица. Удовлетворенно кивнул, и как раз тут за его спиной клавиатура ушла вниз и раздался хлопок.
Все мы развернулись к входу, откуда и доносились аплодисменты. Там появился мужчина в цилиндре и с тростью под мышкой, он шел, неторопливо хлопая в ладони.
– Давно не виделись, Чудовище.
То Самое учтиво поклонился, как пианист после выступления.
– Двадцать лет, Ван Хельсинг.
VIII
Профессор и Чудовище впились друг в друга взглядами поверх наших голов. Ван Хельсинг, окутанный лучами света из окон, заговорил первым. Казалось, что эта сияющая колонна, внутри которой взвивались пылинки, – миниатюрная лестница Иакова, и вот он поставил трость в ее основание, положил на нее обе руки и, не сводя глаз с Того Самого, объявил:
– Прекрасная работа, Ватсон. Вы превзошли все ожидания. Даже самые смелые! Никто не мог предсказать исхода событий, а вы все же добились таких результатов собственными рассуждениями. Подобно тому как прямые линии, собираясь в огибающую, образуют круг. Вы будто тот сыщик, что бросает свои дела на произвол судьбы, а сам раз за разом берется за новые расследования, пока не распутает грандиозный заговор за кулисами. Не подумайте, будто я над вами смеюсь. Я восхищаюсь.
Я на всякий случай сохранил каменное лицо.
– Значит, ты оказался прав? – спросил у Того Самого Ван Хельсинг. Одна его рука выбивала тростью ритм на каменном полу, другая на ходу касалась металлических цилиндров меж колонн. – Благодарю за столь тщательно подготовленную сцену. Ты внедрил в базу Аналитических Машин инородные слова? Мы могли и сами, но спасибо, что взял этот труд на себя.
Он вытащил из-за пазухи сигару и гильотинку для нее и наконец-то оторвал взгляд от собеседника.
– Впрочем, ты мог просто попросить, и я бы лично тебя сюда проводил.
– Моя работа завершена.
Ван Хельсинг застыл с вложенной в гильотинку сигарой, глаза его округлились.
– Я-то стоял в коридоре и ждал удобной паузы, а ты, оказывается, уже все… Как быстро.
Он наконец обрезал кончик сигары, тот полетел на пол.
– Ну, и как, дознался все-таки, что же образует сознание?
– Бактерии. То, что люди называют сознанием, – иллюзия, навеянная другими живыми существами.
– Ясно. Значит, сознание – это простуда, которую человек подхватил в ходе эволюции. Выходит, победа в пари твоя?
То Самое безмолвно кивнул. Профессор взмахнул сигарой.
– Мы, помнится, спорили на… мир. И что же ты намерен делать?
– Предать мертвецов забвению.
– Мертвецов! И получается, добился успеха. Ты намерен установить языковой контакт с… бактериями? Создашь стабильную петлю обратной связи, чтобы мы все оказались в одной лодке. Мол, оказалось, мы делаем мертвецов не из людей и все это бессмертие рано или поздно уничтожит человечество. А смерть человека будет значить смерть и для Аналитических Машин, и сознание, с таким тщанием взлелеянное бактериями, тоже канет в небытие. И ужас этой перспективы заставит бактерии отказаться от бессмертия, а мир вернется в прежнее русло.
Ван Хельсинг закурил и с долгим выдохом выпустил облако дыма.
– Но зачем тебе обращать время вспять? Общество уже целиком завязано на мертвецов. Ты видел, какой мир открылся нам благодаря их труду? Не все умеют выживать так блестяще, как ты. Детям больше не приходится работать на шахтах, работникам на фабриках больше не надо корпеть в нищете над монотонной работой. И что, теперь все опять по-старому?
– Экосистемы меняются медленно. Мертвецы исчезнут не сразу. Они останутся на время. Но затем экосистема из бактерий, людей и машин начнет меняться. Поначалу производительность некрограмм даже увеличится. Потому что АВМ научатся языку бактерий. Но можно сказать, что в них теперь проснулось новое сознание. Оно примет форму слов и распространится. И они поймут, что бесконтрольное распространение мертвецов приведет их к гибели.