Женевьева извинилась перед князем, сказав, что ей надо отлучиться ненадолго, чтобы посмотреть, чем заняты ее воспитанники.
Князь и госпожа Эрнемон остались одни.
У пожилой дамы было бледное и печальное лицо, седые волосы. На вид она была довольно сильной женщиной, с тяжелой походкой, но, несмотря на ее платье и внешность дамы, в ней было что-то вульгарное. Она прибирала на столе, продолжая высказывать беспокойство по поводу случившегося с Женевьевой. Сернин подошел к ней и расцеловал ее в обе щеки.
– Ну, как поживаешь, старушка?
Она остановилась, открыв рот от изумления. Князь снова со смехом поцеловал ее.
– Боже мой! Это ты! Боже, боже! Неужели это возможно?
– Да, это я, Виктория.
– Ах, не называй меня так, – вскрикнула она, вздрогнув. – Твоя старая служанка умерла. Виктории больше не существует. Вся моя жизнь теперь принадлежит Женевьеве. – Она заговорила шепотом: – Я читала про тебя в газетах. Так это правда? Ты опять принялся за прежнее?
– Как видишь.
– А ведь ты поклялся мне, что бросишь жизнь авантюриста, уедешь навсегда и станешь честным человеком.
– Пробовал. Четыре года пробовал. Не правда ли, обо мне ничего не было слышно эти четыре года?
– Да. А почему же ты изменил свое решение?
– Надоело.
Она глубоко вздохнула:
– Ты остался все таким же! Нисколько не переменился и, должно быть, никогда уже не переменишься. Ты замешан в деле Кессельбаха?
– Конечно. Из-за чего же я стал бы тогда организовывать нападение на госпожу Кессельбах ровно в шесть часов, как не для того, чтобы в пять минут седьмого доставить себе случай вырвать ее из рук моих людей. Теперь она обязана мне спасением, и ей неловко не принять меня.
Она посмотрела на него с испугом и наконец сказала:
– Понимаю… понимаю… все это ложь… Ну а как же тогда Женевьева?
– А что Женевьева? Я одним выстрелом убил двух зайцев. Организуя нападение, я рассчитывал на это. Подумай, сколько мне пришлось бы затратить труда, чтобы завоевать доверие этой девушки. И наконец, после всего я все-таки был бы просто иностранцем… знакомым… А теперь, являясь для нее спасителем, я через час буду ее другом.
Госпожа Эрнемон вся задрожала при этих словах.
– Так ты не только не спас Женевьеву, ты еще хочешь впутать ее в свои истории?
И вдруг, в припадке внезапного гнева, она, схватив его за руки, быстро заговорила:
– Нет-нет! Довольно мне всех этих историй, слышишь? Довольно! Помнишь, как ты привез мне однажды девочку и сказал: «Вот, я поручаю тебе ребенка, ее родители умерли, береги ее». И я забочусь о ней, берегу ее и сумею уберечь ее и от тебя, и от твоих скверных проделок.
Она стояла полная решимости, казалось, готовая на все.
Он мягко освободил свои руки, сначала одну, потом другую, схватил ее за плечи, посадил в кресло и, нагнувшись, очень спокойным тоном сказал ей:
– Тсс!
Она заплакала и, не находя в себе сил сопротивляться более, стала упрашивать его:
– Я умоляю тебя, оставь нас в покое. Мы были так счастливы! Я думала, что ты забыл о нас, и благодарила Бога каждый день. Все-таки я люблю тебя… Но Женевьева… Из-за нее я готова на все. Она заняла в моем сердце твое место.
– Вижу, вижу, – сказал он, смеясь. – Ты с удовольствием послала бы меня к черту. Ну, довольно говорить глупости. У меня нет сейчас на это времени. Мне надо поговорить с Женевьевой.
– Ты хочешь с ней говорить?
– А что? Разве это преступление?
– Что же ты хочешь сказать ей?
– Открыть один секрет…
Госпожа Эрнемон заволновалась.
– Может быть, это будет неприятно ей. О, я всего боюсь…
– Довольно, утри слезы и будь благоразумна.
– Послушай, – сказала она живо, – послушай, я не знаю, что ты хочешь сказать ей, какую тайну ты хочешь открыть ребенку, которого ты не знаешь. Но я знаю ее и должна тебе сказать следующее: Женевьева – девушка не робкая, но очень чувствительная. Прислушайся к моим словам… ты можешь оскорбить в ней чувства… о которых ты и не подозреваешь и которых ты не можешь себе и представить…
– Да почему такое?
– Потому что она принадлежит к другой породе людей, чем ты… она – с другой планеты… Я говорю в отношении нравственности. Между вами стоит непреодолимое препятствие. Женевьева – существо с самой чистой и высокой нравственностью, а ты…
– Ну а что же я?
– А ты не можешь назвать себя честным человеком.
Вошла Женевьева, живая и грациозная.
– Все мои малютки спят в дортуаре, и у меня есть свободное время… Но, бабушка, что это с тобой? У тебя такое странное выражение лица! Неужели тебя все еще беспокоит эта история?