— Твоя мама идет.
Из проема арки Таня вышла на большой, почти пустой двор — только две старушки у дальнего подъезда и трое мальчишек носились по серой от мокрого песка площадке, окруженной раскисшей травой. Она смотрела, как, просияв, бежит к ней Сергей, — так бежал бы настоящий сын, которого у нее никогда не было. Подбежал, остановился — мальчик с мягким по-детски лицом с размазанным шлепком грязи на щеке, родной, до боли похожий на единственного Сережку, с которым она познакомилась всего два года назад. Сергей встал перед ней, виновато улыбнулся:
— Ой, Тань, я даже хлеба не купил.
Вдвоем с Татьяной они пошли в магазин, а потом домой. Впереди был хороший светлый вечер вдвоем, и много чудесных весенних дней, и целое бесконечное ленивое лето.
На лестничной площадке им встретилась соседка, поздоровалась, а сама кинула острый, по-женски цепкий взгляд на Сергея, на его ставшую уже длинноватой курточку. Сергей улыбнулся ей в ответ беззаботно, даже вызывающе, а Тане вдруг стало страшно. По-настоящему. Не так, как раньше.
Когда Сергей заболел, все это еще не было признано эпидемией, тогда люди еще могли радоваться тому, что начали выглядеть и чувствовать себя моложе, — но недолго. Уже через несколько недель стало известно, что процесс омоложения неконтролируемый, была тревога — да что же это за оживший бред? И что дальше? Но была еще и тревога о том, что ее мужчина молодеет, а она остается, как была, не очень молодой уже женщиной. А еще несколько месяцев спустя власть взял военно-медицинский комплекс, и было, наконец, официально объявлено, что это эпидемия и какой природы вирус. Новое правительство ничего не скрывало от населения, в прямоте, с какой вещали о возможных перспективах с телеэкранов, тоже было что-то омерзительное. Вот тогда стало общеизвестно, что омоложение не останавливается при достижении организмом точки максимального расцвета, в каком бы возрасте ни был этот максимальный расцвет — ни в двадцать пять, ни в пятнадцать, ни в тринадцать лет. Омоложение превращается в свертывание, когда человек уменьшается в росте, превращается в малыша, потом в младенца и наконец засыпает и не просыпается, став уже почти эмбрионом, нежизнеспособным без тела матери. И весь этот процесс обратного развития занимает не годы — месяцы. Несмотря на быстрое течение болезни, многие пожилые люди с удовольствием бы ее подцепили, чтобы прожить еще одну жизнь наоборот, только пожилым как раз это редко удавалось — что-то говорили о том, как генная структура с возрастом стирается, становится менее четкой. Сорокалетние болели редко. А Сергей вот заболел.
И вот тогда, когда стало ясно, что жить Сережке осталось несколько месяцев, это было, конечно, страшно. Хотя, казалось бы, все уже случилось, и они вроде бы были готовы к такому исходу. Еще была последняя разрешенная жалость к себе — по-женски бестолковое сожаление не о чем-то настоящем, а о несостоявшемся свадебном платье. И решение продержаться, чтобы Сергей прожил, несмотря ни на что прожил эту вторую жизнь, в которой время, как говорили, тоже течет для маленьких медленнее, чем для больших — субъективно долгую хорошую жизнь. И надежда была, как же без этого. Ведь несколько месяцев — не так уж мало, и мало ли, что еще произойдет? А пока бьется надежда в каждом толчке крови, живет и страх. И страх жил, тихий, притворявшийся тоской, он был сильнее желания просто жить, сколько они смогут, и не думать о неизбежном времени, когда она останется одна. Разве это не вся наша жизнь — надеяться, не думать о неизбежном и радоваться тому, что есть.
Сейчас, будто было мало изматывающей безнадежности, страх опять выбрался и ударил. Почему мы не можем просто жить?
Они с Сергеем вдвоем готовили ужин, а Танюшка потихоньку размышляла о том, что долго оставаться на этой квартире нельзя, а переезжать им уже некуда. Из своей квартиры к ней Сергей переехал вскоре после того, как у него выявили вирус, — тогда еще было можно бросить работу и ускользнуть из-под внимания врачей, сейчас — поди попробуй. Сначала они жили у Тани, потом по очереди у Таниных подруг, а это. был их последний оплот, квартирка, оставшаяся от бабушки Сергея. Год назад эту квартиру сдавали, а сейчас кто станет снимать жилье, когда столько квартир пустует и они все дешевеют. Легко купить квартиру, но денег не хватит, а свою ведь ни за что не продать.
После ужина Сережка читал «Гарри Поттера» — неделю назад он еще стеснялся, скрывал, что читает детскую книжку, а сегодня просто читал запоем, даже телевизор не смотрел. А Танюшка смотрела. Двухлетней давности сериал постоянно прерывался короткими наставлениями о том, как не подцепить вирус — нечто среднее между «Дети, мойте руки перед едой» и лекциями по гражданской обороне семидесятых годов. Она подшивала, укорачивала Сережкины джинсы, а сама мирно слушала привычно успокаивающую болтовню. И вдруг — толчок крови в ушах.