Вот так!
В раздевалку я не пошёл. В столовую тоже, есть совсем не хотелось. Вместо этого я решил прогуляться по заводу. Завод большой, а у меня на нём свой бизнес. Слесаря клепают крысоловки, а я их продаю. Народу на водку, мне на баб.
Набрал, значит, крысоловок и пошёл. Две взяли нормировщицы из шлифовального, две в заготовительном. Ещё две взяли в той конторе, что ящики для нас сколачивает. Возвращаясь назад, я, проходя мимо пескоструйных машин, заметил мирно сидящего на стульчике Павла Мезоева. Я его увидел и удивился. Ведь два месяца его не видел! Он тоже строгальщик, только работает в другом цеху. Иногда, когда он уходит в запой, мне приносят его работу. И так, вообще, общаемся, коллеги ж!
Павел сидел молча перед шахматной доской, которую он пристроил на металлической тумбе. Я тут же подошёл и попробовал понять, что происходит на доске. Вообще-то ну ничегошеньки не смыслю в шахматах. Знаю только, как фигуры двигать.
— Здоров, Паш! — начал я. — Чё-то давно от тебя не приносили работы. С выпивкой завязал, видимо?
— Завязал, — хрипло сказал Паша и поднял на меня свое лицо. Оно было какое-то серое, неживое. — Совсем не пью, — добавил он с каким-то странным сарказмом. — А вот Саша пьёт.
— Да, пьёт. Ты его видел, что ли, сегодня?
— Нет. — Паша поднял руку и передвинул чёрную пешку. Зайдя с другой стороны тумбы, я, примерившись к ситуации, двинул вперёд белого ферзя.
— Куда пропал-то, Паш? И не видно тебя совсем.
— У! — С его стороны в мою сторону двинулась ладья. — В очень тихом месте обретаюсь. Там никто никому ничего не должен. И никто никого не трогает. Не трогал… до недавнего времени. Саша вот в запой ушёл, и у нас сразу неприятности. А всё ты!
— Я? — Я так удивился, что даже рука моя замерла над доской, вообще-то я хотел переставить коня. — А я-то здесь при чём?
— А то не знаешь? — Паша дождался моего хода. И, двинув вперёд чёрного ферзя, завершил партию. — Шах и мат! Иди, Серёга, работай. Слышишь гудок? Обед кончился.
Вообще-то работа у меня была — не бей лежачего. Пресс-формы делают долго. Металлическую плиту приходится обрабатывать на строгальном станке в течение часа. Потом перевернуть — и другую сторону так же. Я возле станка в это время не стою. Либо на других станках, либо сплю в углу, либо по заводу брожу.
Ну, я плиту поставил и к Саше пошёл. Он стоял возле своего станка, в новой спецовке, бледный, непривычно серьёзный.
— Привет Саш! Как ощущаешь себя? — спросил я мирно.
— Плохо, Серёг, ощущаю. Что-то странное со мной. Выпить хочу, а не могу.
— Да? Ну, это к добру. А тебе привет от Паши Мезоева. Прикинь, он зуб на нас имеет.
— Паша? Мезоев? И где ты его видел?
Саша даже не прекратил работу. Его руки продолжали крутить рукоятки, глаза не отрывались от детали. Но в лице что-то неуловимо изменилось.
— Да рядом с пескоструйным аппаратом, тем, что напротив нашего цеха в коридоре.
— Серёга, — с мягким упрёком в голосе ответил Саша. — Ты не мог его видеть. У тебя глюк.
— Да как это не мог! — возмутился я. — Видел же! Как тебя сейчас!
— Серёга! Ты помнишь, что ты в отпуск пошёл два месяца назад?
— Ну?
— А помнишь, крановщицу Валю из инструментального?
— Ну!
— Так вот, пока ты был в отпуске, убило их обоих.
— Как это?
— А так! Пришёл к Вале Паша, просить контейнер ему перевезти, а на них кусок крыши упал. И убило их!
— Как кусок крыши?
— Да так! Ты вспомни, ты из отпуска пришёл, а у нас новый обогреватель стоит, и горы стекла в коридорах лежат. Ты спросил, что случилось. А мы тебе рассказали, что ремонт был, всю крышу на заводе меняли. А меняли потому, что рабочих убило! Крыша старая совсем, обваливается кусками. Так вот это Валю с Пашей убило. Ты смотри, не пошути ещё с кем. Не все ведь могут понять твой еврейский юмор. Покойник зуб на меня имеет, надо же такое придумать!
До конца смены был я как пришибленный. Не слишком ли часто мне являются покойники? А? И вроде непонятно с чего.
Домой мы побрели вдвоём. В ларьке Саша взял бутыль «Очаковского», литра эдак на два. Виновато глядя на меня, он сказал: