— Но почему вы себе позволяете?!
Изумление сменяется гневом, и на сей раз это обычно уродливое, звенящее медью чувство прекраснее, чем белоснежный эдельвейс в утренней дымке горного воздуха, или окрашенные розовым румянцем пухлые щечки младенца, или еще какая-нибудь поэтическая муть.
— Потому что это правда, — наслаждаюсь я ответом. — Вы болван. Какого черта вы собираетесь покончить с собой?
Само собой, сперва он захлебывается изумлением, как вначале своим сомнительной выдержки виски, а уж после мы переходим к беседе.
И мы говорим, говорим долго-долго, одни хмельные посетители сменяют других, музыкальный грохот топчет прокуренный воздух звенящими копытами, гора окурков растет, он рассказывает, рассказывает и рассказывает дальше, и злится на всех, на мать, которая умерла, и на Мэри, которая оказалась такой адской стервой, и на босса, и на себя, и на Господа Бога, и на парня, разносящего в офисе сэндвичи, и сквернословит, и засыпает меня вопросами, и верит мне, и не верит, и сизая хмарь окрашивает наши лица синюшным оттенком залежалой курятины, и он плачет, плачет, давясь одиночеством и слезами, а ночь, устало зевая, медленно отползает в свою бархатную нору, и мы выходим из маленького, засыпающего на ходу бара навстречу холодному, сырому воздуху стряхивающего дрему города, кашляющего бензином и дымом заводских труб…
Он прощается со мной неловко, испытывая всегдашнее смущение перед незнакомцем, которого ты неосторожно пустил в дом своей души, вяло жмет руку и уходит, пьяно шатаясь от усталости и звенящей легкости в ногах, с которых сняли пушечные ядра отчаяния.
Я смотрю ему вслед, а затем разворачиваюсь и иду, пока не нахожу в мутной прохладе парка относительно чистую скамейку, покрашенную в благопристойно коричневый цвет. Достав из кармана платок, протираю островок отсыревшего за ночь дерева, аккуратно размещаюсь на нем и просто сижу, глядя перед собой и не думая решительно ни о чем на свете. Это прекрасно.
Тот, кого я ожидал увидеть, появляется не сразу, но-довольно скоро. Он выглядит франтом — изящным, безупречным, будто бы отлакированным, и вышагивает по пустынной улице с кокетливой грацией манекенщика на подиуме. Слабые холодно-красные лучи новорожденного солнца раскрашивают алыми пятнами черную лакированную гладь его модного кожаного пальто и силятся пробиться сквозь непроницаемую поверхность гигантских солнечных очков.
Он подходит ко мне и садится рядом, не здороваясь. Затем лезет в карман, достает две кубинские сигары вызывающе дорогого вида и протягивает мне одну из них.
Некоторое время мы просто молча сидим, курим и смотрим на толстого сизого голубя, остервенело долбящего кусок булки, валяющейся около переполненной урны.
— То, что ты сделал, было глупо, — наконец, произносит он, и я понимаю, что уже забыл, как звучит его голос, когда он напяливает на себя человеческое тело.
— Глупо, — автоматически повторяю я за ним, не слишком задумываясь над своими словами.
Я думаю о том, что его голос спокоен, приятен, красив и умиротворяющ, как церемония дорогостоящих похорон. Моя сигара тухнет.
— Ты мог убедить кого угодно в чем угодно, предотвратить самое страшное зло, — продолжает он. — Мог бы поболтать со Сталиным. Калигулой. С теми клевыми ребятами, которые бросили бомбу в Хиросиме. С Чингисханом. Торквемадой.
— Да, — говорю я. — С Гитлером, Борджиа, Ин Чжэном, Аль-Хакимом и человеком, придумавшим стэнд ап шоу.
— А ты поговорил с этим ничтожеством и убедил его не прерывать свою бесконечно жалкую жизнь, которая не способна ничего изменить и ни на что повлиять, — презрительно фыркает он. — И это ты называешь милосердием, Хранитель? Ваш Бог либо жесток, либо равнодушен. Ты мог бы поговорить с маньяками, которые насиловали и убивали детей! Что ты дал человечеству, поговорив с Беном Джеймисоном?!
— Бена Джеймисона, — говорю я.
Солнце врывается в мир, его пламя дробится на непроницаемой поверхности очков моего собеседника и пляшет в небе так, будто только что была одержана окончательная победа в нашей вечной войне.
НИК СРЕДИН
Красавица и красавец
Рассказ
Девушка с ужасом смотрела на хворост, сложенный у ее ног. Не замечала копейщиков, небрежно окружавших костер. Наверное, не слышала, как гнусавит отец-инквизитор, зачитывая приговор.
Толпа ждала, наслаждаясь первым днем бабьего лета. Негромко переговаривались горожане и поселяне. Урожай в этом году хороший, главное, чтоб грызуны не попортили, как в прошлую зиму. Яблоки какие здоровенные выросли. Священник совсем старый стал, видать, по весне уже пришлют ему если не замену, то помощника.