Но нет, пластинки были на месте, пьесы Данилов исполнял, оставаясь человеком. "Нет, молодец! — сказал он себе. — Скотина ты, Данилов! Можешь ведь! Раз этакую дрянь сыграл, да еще написанную для скрипки, стало быть, умеешь! Только ведь тут одного умения мало и таланта мало, тут ведь и еще нужно нечто… Вдохновение, что ли, нынче снизошло?" Наверное, согласился Данилов сам с со бою, снизошло. Отчего же ему и не снизойти… "А ведь я для Наташи играл", — подумал Данилов.
— Попросим теперь солиста театра, — услышал он голос конструктора Лещова, — поделиться мыслями о музыке, написанной машиной…
"Да при чем тут машина! — хотел было сказать Данилов. — Дура ваша машина. В душе моей музыка была!" Однако вымолвил неуверенно:
— Что же… Ну в общем… Спасибо ей, машине…
— Ну вот! — обрадовался Лещов. — Вот и музыканты начинают здраво судить о будущем, не первый уже…
"Кончили бы они эту болтовню! — взмолился Данилов. — А я бы нашел Наташу. "
Тотчас же, уловив его намерение, к нему подсел Кудасов и шепнул:
— Ну что? Едем сейчас к Муравлевым? А? А то ведь стынет там…
— Они вас пригласили? — спросил Данилов строго.
— Ну… — замялся Кудасов и поглядел на Данилова укоризненно, словно тот нарушил правила приличия.
— Вот и поезжайте, — сказал Данилов. — И передайте им мои извинения. А я не могу… Я давно не видел "Серенаду солнечной долины"… Это ведь музыкальный фильм.
— Ну да. Поезжайте… — засопел с тоской Кудасов. — Без вас они выставят на стол всякую дрянь…
Обиженный, он отсел от Данилова, двигался неуклюже, карманы его пиджака распирали образцы шоколадных конфет "Волки и овцы".
Потихоньку, не дожидаясь конца дискуссии, явно ведшей к посрамлению человеческой музыки, Данилов со стулом отъехал к кулисам и был таков. В пустынном (если не считать очереди у буфета) фойе он уложил укутанный платком инструмент в футляр, обернулся и увидел Наташу.
— Это вы… — растерялся Данилов. — А где же Екатерина Ивановна?
— Она в зале, — сказала Наташа. — А мне показалось, что вы сейчас уйдете и я вас больше никогда не увижу. Я и вышла. Спасибо вам за музыку!..
— Вам понравилось?
— Очень! Я давно так не чувствовала музыку…
— Вы знаете, — застенчиво улыбнулся Данилов, — отчего-то у меня сегодня получилось.
— А мы вам с Катей место держим… Вдруг вы решите остаться на "Серенаду".
Помолчав. Наташа вдруг спросила:
— А Миша Коренев? Отчего он не пришел? Ведь он должен был играть эти пьесы, я слышала…
— Вы знаете Мишу Коренева? — удивился Данилов.
Но тут в зале кончили петь электрические гитаристы, растрогавшие публику словами о желтой любви, двери в фойе распахнулись, и Наташа увлекла Данилова в зал, кино, по ее словам, должно было тут же начаться. Свет погас, Данилов сидел уже между Екатериной Ивановной и Наташей, милый сердцу инструмент держал на коленях, словно уснувшего младенца. Фильм был хороший, как любое доброе воспоминание детства. Однако на экран Данилов смотрел чуть ли не рассеянно, и даже громкие, счастливые мелодии Глена Миллера, словно и не подозревавшие о неминуемой и скорой гибели маэстро в военном небе, не заставили забыть Данилова, что он сидит рядом с Наташей и это главное. "Что происходит-то со мной? — думал Данилов. — Разве прежде так складывались мои отношения с женщинами? Они были легки. Беспечны и азартны, как игры. Если ж и случалось мне робеть, так это — в первые мгновенья. А сейчас все во мне трепещет — эвон! — уже целый вечер! И не видно этому трепетанию конца… И хорошо, что не видно! Неужели это — наваждение? А вдруг интрига какая?" Но нет, эту гадкую мысль Данилов тут же отбросил.
Данилов уже не был уставшим и опустошенным, как на сцене, после музыки. Наоборот, он чувствовал теперь, что в него возвращается тонкая серебряная сила, и возвращается именно с левой сердечной стороны, то есть с той самой стороны, где сейчас находилась на земле Наташа.
Кончился фильм, Екатерина Ивановна попрощалась и пошла к трамваю, выглянул из-за угла последней надежды Кудасов и, все поняв, скрылся в досаде, а Данилов остался в тишине черно-белой улицы с Наташей.
— Я живу у Покровки, — сказала Наташа, — в Хохловском переулке.
— Это же мои любимые московские места, — честно обрадовался Данилов. — Переулки в Старых Садах. А уж ночью взглянуть на них — одна радость.
— Вы проводите меня? — подняла голову Наташа.
— За честь сочту, если разрешите.