— А вот тот-то, тот — кто, в сером костюме?
— Комментатор-международник, по телевизору выступает, — обиженно сказал Кудасов. — И сюда просочился!
— Да нет! Не тот в сером костюме, а который в сером костюме сзади шел!
— Врач.
— Косметолог?
— Диетолог.
— А гинеколог где же?
— А я почем знаю! — сердитый Кудасов отвернулся от дамы, прохождение комментатора — международника в числе распорядителей, видно, поубавило в Кудасове куртуазности.
Важные люди прошли, закрыли за собой дверь. В прихожей сразу стало шумно, в очереди вот-вот должно было возникнуть движение. То, из-за чего не выспались и не курили в коридоре, начиналось.
— А вы что же, не сумели сюда пробиться? — сказал Кудасов. — Или проспали?
— Да как-то недосуг было…
— Вот и зря… А впрочем, я вас знаю… — покачал головой Кудасов. — Вы человек беспечный — живете только нынешним днем. Думать о будущем вам и в голову не приходит… И детей у вас нет…
— Да уж куда тут… — вздохнул Данилов.
— Номер первый! — деловито прозвучало в прихожей.
И стали номера по очереди проходить в комнату с комиссией, или как там ее называть, а оттуда возвращались вскоре и теперь уже, довольные, шли к выходу. Очередь двигалась потихоньку, Данилов расстегнул все пуговицы пальто, а лохматую нутриевую шапку, чудом купленную ему Муравлевым в пригородном меховом ателье за двадцать рублей, повесил на криво загнутый угол оцинкованного корыта. Он прикинул в уме скорость движения очереди и понял, что проведет здесь полтора часа. "Ну, Клавдия!" — пригрозил он подруге профессора Войнова. Впрочем, и сам он был хорош!
Но вот отметился Кудасов, улыбаясь и засовывая бумажник в потаенный карман пиджака, прошел мимо Данилова. А через четверть часа вызвали и номер двести семнадцатый. Данилов двинулся было на вызов, но вдруг ему стало жалко нутриевую шапку, висевшую теперь от него далеко, не хотелось бы ее терять, а тут еще прихожую пересек со сковородкой в руке, направляясь, видно, на кухню, румяный тридцатилетний отрок Ростовцев, и Данилов отметил, что обаятельный-то он обаятельный, но в сущности пират и, наверное, где-то прячет клад.
— Номер двести семнадцатый, — сказали опять.
"Ну ладно, — подумал Данилов. — Шапка не инструмент, да и демонических сил здесь нет…" И он пошел в большую комнату, видно, столовую.
— Номер двести семнадцатый?
— Да, — улыбнулся Данилов, — двести семнадцатый…
И он предъявил ладонь с чернильными цифрами.
Спрашивал не Облаков, социолог и доктор наук, хотя Данилов сразу понял, что он тут главный, а крупный пегий человек в пушистых баках и усах, сидевший на три стула левее Облакова. Он держал ручку и имел перед собой зеленую тетрадь, то ли ведомость, то ли вахтенный журнал.
Вообще же люди, сидевшие за пустым обеденным столом, накрытым индийской клеенкой в шашлычных сюжетах, а их было девять человек, походили и на приемную комиссию, хотя Данилову и трудно было представить заседание приемной комиссии в комнате с телевизором, старенькими тумбочками в балясинах, ореховым трюмо, мраморным рукомойником и немецкими ковриками на стенах — гуси на них паслись и прыгали кролики возле склонившейся к ручью Гретхен, видимо, дочери мельника. При этом люди за столом опять показались Данилову такими значительными и большими, что Данилов сразу же почувствовал расстояние между ними и собой, он даже заробел на мгновение, будто он стоял теперь у подножья пирамиды Хеопса (по новой науке — Хуфу), а эти люди глядели на него с последних великаньих камней пирамиды.
— Ваша фамилия? — спросил пегий человек.
— Данилов, — ответил Данилов.
— У нас таких нет, — сказал пегий человек.
— Я за Соболеву Клавдию Петровну, — сказал Данилов.
— Отчего она доверила вам?
— Я ее бывший муж… — сказал Данилов.
Пегий человек с сомнением поглядел на Облакова, тот наклонил голову и сказал быстро:
— Бывшим мужьям доверять можно.
— Все же покажите какой-нибудь документ, — сказал пегий человек.
Он изучил театральное удостоверение Данилова и его паспорт, а данные паспорта — серию, номер, каким отделением милиции выдан и когда — записал в зеленую тетрадь.
— Хорошо. Мы отмечаем Соболеву.
— Я могу идти? — спросил Данилов.
— А взнос?
— Какой взнос?