— Пятнадцать рублей.
— Она мне ничего не говорила, — сказал Данилов. — При мне нет пятнадцати рублей… Она попросила отметиться — и все… Придет в следующий раз и заплатит.
— Она прекрасно помнила об этих пятнадцати рублях, — мрачно заявил человек в красивых очках, именно его Кудасов назвал международником, Данилов ему явно не нравился.
— Вы займите пятнадцать рублей, — доброжелательно сказал Облаков. — Наверное, в очереди у вас есть знакомые.
При этих словах директор магазина Галкин принялся рассматривать кроликов милой Гретхен.
— У меня здесь нет знакомых, — сказал Данилов, он был рад тому, что Галкин отвернулся.
— Ну… — развел руками Облаков.
— Придется Соболеву Клавдию Петровну, — строго сказал пегий человек, — перенести в конец очереди. Новый номер ей будет назван при уплате взноса.
— Как же так… — растерялся Данилов. — Она забежит сегодня и уплатит…
— Правила очереди серьезные и незыблемые, мы исключений не делали и делать не намерены.
— И вообще, — сказал международник в красивых очках, на Данилова не глядя, — я полагаю, у нас нет никакой необходимости вступать в дискуссии со случайным посетителем.
В тишине Данилов с некоей надеждой посмотрел на Облакова, но и тот был незыблем.
— Спасибо, — сказал Данилов. — До свидания.
Ему даже не ответили.
"Серьезные люди", — подумал Данилов.
Нутриевая шапка благополучно висела на неровно загнутом углу оцинкованного корыта, и Данилов ее тотчас же снял. "Цела шапка-то, — подумал он растроганно. — И верно, серьезные люди. С такими можно иметь дело".
И опять в прихожей появился румяный Ростовцев, окончивший два института, махорочный дымок исходил из его федоровской трубки, а на плече у Ростовцева сидел зеленый попугай. "Нет, точно злодей", — рассудил Данилов.
На воздухе Данилов подумал: "Ну вот будет Клавдии наука за ее скупердяйство!" Однако тут он нашел, что чувствует себя обиженным или раздосадованным, будто это его, а не Клавдию, упрекнули в забывчивости и легкомыслии и перенесли в конец очереди. Он видел теперь в истории с лишением номера — попрание справедливости. "Какое они имеют право! — возмутился Данилов. — Нет, это дело так оставить нельзя… Да я их разнесу! Тоже мне бюрократы!"
Он позвонил из автомата Клавдии.
— Данилов, слушай! — горным ручьем зазвенела в трубке Клавдия. — Я тебе звоню, звоню, а ты вот где! Я тебе сейчас все расскажу, как у нас идут дела с Войновым, ты порадуешься за меня. А сейчас скажи, ты отметился?
— Я-то отметился… — сказал Данилов.
— И прекрасно! Я всегда знала, что ты чудесный, милый человек. Слушай, вчера я вязала Войнову шерстяные носки, ты знаешь, чего мне это стоит, но я связала пятку! И при этом поддерживала с ним светский разговор… А утром, представь, он любит морковное желе и бульон с фрикадельками, я все приготовила, да еще как!..
"Мне хоть бы раз связала носки", — подумал Данилов и сказал сурово:
— Уволь меня. Меня не интересуют ни пятки, ни фрикадельки, ни профессор Войнов, ни твоя у него стажировка!
— Ну, Данилов…
— Я-то отметился, но тебя не отметили, а перевели в конец очереди.
— Я так и знала! Так и знала. Ты пожадничал?
— Не надо было ставить меня в глупое положение, могла бы предупредить о взносе и передать мне деньги.
— Ах, наказание какое! Ты просто бессердечный человек! Ну свои бы дал или занял у кого!
— Спасибо за совет.
— Что же делать-то теперь?
— Не знаю… И кто эти будохлопы? Хлопобуды эти?
— Тише, тише… это тайна…
— Вот и хорошо. И все твои заботы будут для меня теперь тайной. Список я тебе перешлю по почте…
— Погоди… Это не для телефона. Ты где?
— На Горького. Сейчас зайду в кулинарию.
— Хорошо, через двадцать минут я буду там!
"Нужна ты мне!" — думал Данилов, стоя в кофейне бывшего магазина "Украина" и пережевывая бутерброд с жирной, словно на ней полагалось жарить, любительской колбасой. Как все было нелепо! Сам он, Данилов, стоял на краю жизни, вихри внутренней музыки и предчувствия того, что он в музыке должен сделать, мучили его. Наташа, несмотря на все отчаянные усилия воли Данилова, никак не выходила из его сердца и его души, альт, может быть, исчез навсегда, и каково от сознания этого было Данилову, а он занимался какой-то чепухой, будто бы опять был связан с совершенно чужой, неприятной ему женщиной, пустой и взбалмошной бабой! И ведь она ему совсем не была нужна, да и он ей годился лишь как вспомогательное средство, как багор матросу или банка для червей невскому рыболову!