— Что же, и о дуэли они не знают?
— О дуэли знают.
— Коли знают о дуэли, знают и обо мне.
— Я твоего имени не называл, — сердито прокричал Кармадон, — я!
— И на том спасибо, — сказал Данилов.
— И слово "дуэль" не было произнесено. Все его держали в уме.
"А я заявил о Беке Леоновиче в буфете!" — расстроился Данилов.
— Я ни о чем не жалею, — сказал Кармадон. — И не жалею о том, что нарушил правила и выстрелил, упредив тебя. Ты должен это понять.
Данилов хотел было возразить Кармадону, но подумал, что действительно понять Кармадона он может.
— Но надо было стрелять наверняка! — сказал Кармадон. — Тогда бы мне все простили. И никаких разжалований. Все уважали бы меня! И я бы уважал себя. А выстрел вышел жалкий.
— Ничего себе жалкий! — сказал Данилов. — Ты выпалил в меня тысячью солнц, сжатых в пушечное ядро!
— Жалкий, — сказал Кармадон. — Раз ты существуешь, значит, жалкий. А на большее у меня не хватило сил.
— Тебе виднее, — вежливо согласился Данилов. Потом спросил:
— А где секунданты?
— Они были свидетели! — резко сказал Кармадон.
— Это я понимаю, — сказал Данилов. — Однако, прости меня за назойливость, меня волнует судьба Бека Леоновича, за Синезуда не я в ответе, но Бека Леоновича я вовлек в дело, обещал ему, что с ним ничего не случится.
— Я привел тебя сюда вовсе не для того, чтобы заниматься судьбой домового!
— Это ничего не меняет, — твердо сказал Данилов.
— Ну ладно! Сгинули они. И возможно, они улетели в черную дыру, о которой ты умалчиваешь. Теперь, скорее всего, они в иной вселенной, с нами никак не связанной. Но если у тебя есть возможности, попробуй вернуть их оттуда.
— Попробую, — сказал Данилов, будто бы не заметив издевку Кармадона.
— Но вдруг им там теперь приятнее, чем здесь?
— Может быть, — кивнул Данилов.
— И кончим о них! — сказал Кармадон.
Кубок его опять был полный. Пил Кармадон жадно, жидкость лилась на серый замшевый камзол. Данилов старался не смотреть на Кармадона. Видеть его изуродованное лицо было ему неприятно.
— А та женщина… Как она? — спросил Кармадон.
Данилов был уверен: Кармадон говорил о Наташе. Он все время опасался, что их слова кому-то слышны, хотя и полагал, что Кармадону нет резона иметь свидетелей их беседы, и, наверное, он выбрал место действительно укромное и потайное. Но тут Данилов поневоле ощупал глазами все углы готического подвала.
— Не бойся, — громко сказал Кармадон. — Нас не слушают. Я знал, куда тебя привести.
"Может, оно и так, — подумал Данилов, — а может, и нет…"
— Я ведь тогда не шутил, — сказал Кармадон. — И тебя я не испытывал. Я думал, у тебя к ней легкое отношение. А мне она была на самом деле необходима.
— Оставим эту тему, — хмуро сказал Данилов.
— Я и теперь думаю о ней, — произнес Кармадон.
— Полагаю, что дальше вести беседу бессмысленно, — сказал Данилов.
Кармадон опять опрокинул кубок.
— Да, я понимаю, — выкрикнул он, — это не по-мужски! Да, я жалок, я слаб!
Моим девизом было: "Ничто не слишком!", но где уж теперь — "Ничто не слишком!". Помнишь наш разговор в Останкине?
Данилов сидел напряженный, он думал сейчас лишь о том, не повредит ли их беседа Наташе, слова Кармадона слушал рассеянно, он понял только, что Кармадон спросил его о чем-то, и кивнул на всякий случай.
— Я говорил тогда, — сказал Кармадон, — от познания — бессилие. От познания! Ты спорил со мной.
— Ты просил забыть о том разговоре.
— И я не забыл, — сказал Кармадон. — И ты вряд ли мог забыть.
— Да, я помню, — согласился Данилов. — Но у меня пока не было случая убе диться в твоей правоте. Теории же меня волнуют мало.
— Ты молод!
— Я твой ровесник!
— Ты молод! Асы стареют раньше. Ты тихо сидишь на своей планете. А со сколькими цивилизациями и неживыми системами пришлось столкнуться мне! Чего мне это стоило! Сколько я узнал!
— Но ведь ты и при выпуске из лицея был одарен Большим Откровением, — осторожно вставил Данилов.
— В том-то и дело, — выпалил Кармадон, — что многое из того, что я узнал, вовсе не совпадает с Большим Откровением!
Кармадон тут же замолчал, и теперь он, как раньше Данилов, огляделся по сторонам, нет ли кого.
— И забыл я подробности Большого Откровения, — добавил Кармадон уже не столь решительно, как бы даже смирно.
Но очень скоро он опять стал нервен и громок.
— Я устал от знаний, но ничего не могу с собой поделать. Я жаден по-прежнему. Даже если я перейду в увечные воины и буду разводить мандрагору, то и тогда, наверное, я не успокоюсь. Вот и сейчас я попал в цивилизацию элементарной частицы — по вашим земным понятиям элементарной — и там кручусь, как заведенный. Я должен вернуться в асы со спецзаданием. И кривое лицо мне без нужды! Но мне следует доказать, что я все тот же. Что я тверже прежнего и злее прежнего. Однако попробуй смути цивилизацию этой мелкоты! Поверни ее ход! Да они, эти невидимые вам крошки, тоньше и педантичнее многих существ, с которыми мне приходилось связываться. Надо понять их суть и все их оттенки. А они ни на кого не похожие. И, стало быть, опять входит в меня знание, знание, знание! И порой такое знание, от какого дрожь во внутренностях! Я отравляюсь знанием и слабею! Ничто не слишком! Куда там!.. И очень может быть, что я опозорюсь в микрокосмосе и не вернусь в асы. Я и теперь опозорен: ты существуешь и не смят мною, а у меня кривая рожа!