Он опять уронил голову на руку и затих.
Секундами раньше Данилов вспомнил о Большом Синем Быке, вспомнил о том, как он, Данилов, просовывал кость в трещину в хрустальном своде и как почесывал ею животному спину, он хотел было узнать, ради чего Кармадон собирался побыть на Земле синим быком, но спросить об этом теперь не решился.
Кармадон почувствовал его мысли, голову поднял.
— Да! Да! Я хотел там влезть в шкуру самого Синего Быка, ощутить себя супердемоном, чтобы знать, как двигаться дальше, но что из этого вышло!.
Он замолчал, потом заговорил уже о другом:
— Каждая стихия — первооснова для чего-то другого, с ней связанного, но иного, непохожего, — сказал Кармадон. — Земля, в смысле почва, — для деревьев и растений, вода — для минералов и камней, эфир — для ветров, снега, дождей. Одно преобразуется в другое. И я — стихия. Но для чего первооснова я?
Слова Кармадон произносил Данилову знакомые. Похоже, Данилов когда-то читал их в лицейских научных пособиях. Наверное, тогда. Они казались ему наивными и от его интересов далекими. Но Кармадон имел свои взгляды на мир, и что же было относиться к ним с пренебрежением?
— Для чего первооснова я? — говорил Кармадон. — Выходит, что и я должен рано или поздно преобразоваться в нечто. Но во что?
— Почему вдруг преобразоваться? Это вовсе не обязательно…
— А-а-а! Что ты знаешь! — сказал Кармадон. — И потом, у тебя — свой случай. У меня — свой. Я чувствую, что когда-нибудь преобразуюсь. Но во что? Неужели моя буйная стихия станет чистым бессилием? Или вишневой косточкой? Или оскопленным бараном? Или винтом водяного насоса? Или оплавленным куском молибдена?
"Однако… — подумал Данилов. — Прежде он так никогда не отчаивался…"
— Это нервы, — сказал Данилов. — Житейские и служебные неприятности, отсюда и нервы.
— Какие у нас нервы, ты что, — поморщился Кармадон. — Это у вас, на Земле, нервы… Или вот… Порой какой-нибудь цивилизации из-за нетерпения или еще по иной причине устроишь такую встряску, что ужас, с потопами и извержениями, с моровыми поветриями, со взрывами губительных веществ, с кровью, с сожжением столиц, с ненавистью братьев друг к другу, со страданием мысли, но оставишь жизнь — и потом все, не сразу, постепенно, но обязательно расцветает мощно и пышно, как злак на перегное… Будто бы я дал толчок развитию, какое хотел замедлить… Так нужны ли эти встряски? И кому? Мне? Им? Сейчас — встряска, огонь и кровь, а потом противные нам плоды, противное нам развитие, цветы и краски, музыка…
— Не преувеличиваешь ли ты возможности Девяти Слоев, — сказал Данилов, — не сами ли цивилизации обязаны себе встрясками?
— Даже если и преувеличиваю… Зачем мы со своими стараниями и соблазнами? И кто мы? Все эти существа и неживые системы — при нас? Или мы — при них? Мы что-то утверждаем или чему-то вредим? Необходимо ли наше присутствие в мире, и в чем она, необходимость? Или это все игра и пустая суета? Я запутался…
— А ты считаешь, что располагаешь знанием.
— Да, я располагаю слишком многими знаниями. А то, что я пока не понимаю, я желаю, пусть и помимо своей воли, понять… Стало быть, и опять приходит знание… Это мучительно… Я слабею! Я становлюсь равнодушнее к идеалам, которые вели меня по моей дороге! Или я уже вступил на чужую дорогу? Нет, я просто обессиливаю… Ты сидишь тут живой, а я перекошен.
— Ты повторяешься, — сказал Данилов. — Что же касается твоих сомнений, то я не смогу стать тебе советчиком или оппонентом. У меня свой взгляд на вещи. Ты же в своих мнениях сейчас вряд ли поколеблешься.
— А мне и не нужен ни советчик, ни оппонент, — сказал Кармадон.
— Зачем ты привел меня сюда?