Сюзанна и Бритт обсуждают норвежский фильм, вышедший в прошлом году.
— Мне он ужасно не понравился, — говорит Сюзанна. — Можешь считать меня бездушной, но та сцена с ребенком — самая пафосная из всех, что мне приходилось видеть.
— Может быть, у меня есть маленькая несбывшаяся мечта о том, чтобы заниматься журналистикой, — говорю я Хенрику.
— Друг, с которым она живет, — повар, — поясняет Бобо.
— Ой, как же тебе повезло, — говорит Хенрик.
— Да, но мы как раз собираемся разъехаться, — поясняю я.
— Нет! — подает голос мужчина с НРК. — Никогда не расставайся с поваром!
Я смеюсь.
— Я сам так сделал, — говорит он. — Правда, она работала поваром на фабрике-кухне и готовила самую унылую еду в мире.
Он кажется симпатичным, когда улыбается.
— Это потому, что у тебя самой нет детей, — убеждает Сюзанну Бритт. — Иначе ты бы не относилась с таким равнодушием к подобным сценам. Я так рыдала, что у меня лифчик промок.
Бритт — одинокая женщина, она воспитывает двенадцатилетнюю дочь.
— Не стоит меня в этом упрекать, и ты это знаешь, — отвечает Сюзанна.
Я спрашиваю Бобо, какой цвет стен они выбрали для этой комнаты.
— Хм… Белый? — он обводит глазами комнату.
— Чисто белый? — удивляюсь я.
— Лучше спроси Хенрика, — сдается он.
— Да нет, не чисто белый, — отвечает Хенрик. — Античный белый.
— Чисто белый выглядит немного стерильно, — говорю я, и Хенрик соглашается.
Я рассказываю, что Гейр поможет мне отремонтировать мою новую квартиру.
— Там такие жуткие обои из стекловолокна с рисунком из рыбьих скелетов, — поясняю я. — Они совершенно уродские. Я хочу, чтобы у меня были ровные светлые стены.
— Да, такие обои из стекловолокна всегда выглядят отвратительно, — соглашается Хенрик.
Мне приходит СМС от Нины: «Я смертельно устала. Может, мы оставим дома мужиков и детей и рванем вместе на какой-нибудь греческий остров?» Но я-то знаю, что она это не всерьез, она совсем не это имеет в виду.
— Это очень любезно со стороны Гейра, — вступает Бритт.
— Ну, мы же остались друзьями, — отвечаю я.
Нина и Трулс познакомились, когда Нина училась в старших классах, и с тех пор они вместе. Они расставались всего на год, когда Нине было около двадцати. Тогда Нина заявила Трулсу, что каждый из них должен попробовать себя в отношениях с кем-то другим, а потом они воссоединятся, чтобы не расставаться уже до конца своих дней. Они договорились встретиться снова через год и с головой погрузились в поиски новых возлюбленных. Все шло, как и планировалось, и теперь Нина клятвенно заверяет, что это сблизило их гораздо сильнее, чем если бы они не стали брать паузу и не пережили опыт других отношений.
Трулс в тот год трижды заводил непродолжительные романы, у Нины случилась довольно серьезная история с кем-то из ее выпуска. Но она скучала по Трулсу. Когда условленный период завершился, они оба уже разобрались в себе, но в то же время привыкли быть порознь, так что не зависели друг от друга, как это бывает в других парах. Прошло еще три года, прежде чем они съехались, Нина все откладывала, хотела пожить в студенческой квартире вместе с нами. То, что мы с Толлефом перебрались в другое место и в нашей комнате поселились новые жильцы, облегчило для нее принятие решения, но это случилось уже тогда, когда она обнаружила, что беременна Норой.
Нина лежала на диване в нашей общей квартире, положив руки на живот, и твердила: «Боже мой! Боже мой!» Она не была уверена ни в чем — ни в Трулсе, ни в ребенке, ни в новой квартире. «Мне же только двадцать пять», — говорила она.
Я убеждала Нину, что мне, например, очень комфортно жить вдвоем с Толлефом.
— Но теперь все совершенно по-другому, не так, как было, когда вы жили здесь, — сказала Нина. — Янне и Йенс сидят по своим комнатам. А Рикард совершенно изменился.
Я оглядывала красные стены, внушительных размеров плакаты с фильмами и афиши концертов, которые висели там уже много лет. Я думала о том, что в этой квартире ничего не меняется к лучшему и те, кто там живет, сами не готовы двигаться вперед, все принимали раз и навсегда установленный порядок вещей, который было все труднее и труднее изменить. Совместное проживание только делало негативные стороны человека более выпуклыми: если ты был скупым — становился жадным, а если щедрым — превращался в транжиру и мота. Если прежде ты был несобранным, то постепенно привыкал закрывать глаза на хаос вокруг, а если нетерпимо относился к беспорядку и грязи, нетерпимость вырастала до масштабов ненависти. Если ты был открытым человеком, в конце концов оказывался с душой нараспашку, и наоборот. Рикард отлично втянулся в компанию в качестве четвертого человека, он мог быть забавным, обожал вечеринки, иногда готовил огромную кастрюлю еды, однако сам по себе он не был тем, с кем бы мне захотелось проводить время. И я хорошо представляла себе, что, когда мы с Толлефом съехали из общей квартиры, Рикард стал ни рыба ни мясо.