Когда мы с Майкен проснулись на следующее утро после вечера с Ивонной, Анна Луиза сидела на веранде в пальто и курила. На столе прямо перед ней стояла миска с овсяными хлопьями и молоком.
Она сварила кофе, я усадила Майкен перед телевизором, взяла чашку с кофе и пошла к Анне Луизе.
— Я не спала всю ночь, — сказала она. — Или спала, но проснулась в пять, потом лежала и ворочалась до шести, потом встала.
Небо уже просветлело, но большая часть сада все еще оставалась в тени. Маленькая яблоня, которая еще недавно пестрела желтыми и оранжевыми листочками, уже облетела.
— Гейр вынашивает планы выращивать овощи прямо здесь, в саду, — сказала я. — Можно возьму у тебя сигарету? По-моему, мои закончились вчера.
Анна Луиза протянула мне свою пачку. Сиденья деревянных стульев блестели от влаги, подушки были убраны.
— Как ты себя чувствуешь? — спросила я. Анна Луиза грустно улыбнулась и пожала плечами.
— Гейр еще хочет разводить фруктовые деревья, — продолжила я. — Он говорит, мы сможем сами себя обеспечивать.
У Ивонны и Кале еще было тихо и темно.
— Я кое-что должна рассказать тебе, — вдруг сказала Анна Луиза. — Отец Терезиной подружки довольно симпатичный. Высокий, стройный, с благородной сединой.
Она наклонилась над полом и загасила сигарету в кувшине с землей.
— Он разведен, — продолжила она. — Его жена бросила.
Последняя фраза повисла в воздухе, Анна Луиза, словно предоставив остальное мне, сидела на веранде с растрепанными волосами, щурилась на утреннем солнце и ждала моего одобрения или благословения, уж не знаю чего. Или того, что я буду вытягивать из нее признание. При этом она продолжала есть овсяные хлопья с молоком, такие же бесцветные, как ее кожа, волосы или ночная рубашка. Я ничего не имела против разведенных мужчин, вообще никаких возражений. Разве она сама это не понимает?
— Он медбрат в психиатрическом отделении, — прервала она молчание. — Мы обсуждали с ним, каково это — когда тебя предают и бросают.
— Ну и что он сказал?
— Да так… сказал, что это очень больно.
Я ведь могла поддержать ее, не осуждать за то, что она готова вступить в новые отношения, вместо того чтобы сидеть дома и ждать, на что решится Фруде. Но это казалось таким невозможным и в чем-то трагическим.
— Если все полетит к чертям, — сказала она, — если Фруде не вернется…
— Он точно вернется, — заверила ее я.
Все так и произошло.
— Ты ведь сама — женщина, — как-то сказала Элиза.
— Что ты имеешь в виду? — спросила я.
— Иногда складывается впечатление, что ты ненавидишь других женщин. Даже саму себя.
Она засмеялась, словно пытаясь смягчить резкость своих слов. Тогда ей было около сорока лет, а мне, значит, тридцать три. Я не могу припомнить, чтобы она раньше говорила мне что-либо с такой прямотой. Я сидела и разговаривала с Элизой еще примерно полчаса, пока она складывала одежду. Я совершенно опешила и пыталась вспомнить, что ей дало повод так думать. Это было еще в те времена, когда я работала учительницей, и я рассказала об отношениях Хелле и Эйстейна. Об отчаянии Хелле и ее озлобленности в тот момент, когда она поняла, что Эйстейн предпочел ей меня, и обо всем, что с этим было связано.
— Неужели она думает, что чего-то добьется этим? — спросила я Элизу. — Она что, не понимает, что так только унижается?
А ведь правда. Я пришла бы в отчаяние, если бы испытала то, что испытывают другие женщины, или если бы такой меня увидели со стороны. Однажды я сидела в кафе в торговом центре вместе с четырьмя женщинами, которые недавно родили и, как и я, вступили в группу грудного вскармливания. Думать о Майкен, думать об этих женщинах, с потерявшими форму фигурами, в одежде, которая не налезает, с головами, заполненными ватой. Они называли это «туман грудного вскармливания» и считали, что это он создает ощущение ваты в голове. Я сама внесла свое имя в список в женской консультации, никто никого не принуждал. И с тех пор, как я ушла в декретный отпуск, я не прочитала ни одной книги, едва ли одну страницу в газете. На нас удрученно смотрел какой-то мужчина в костюме, он бы предпочел съесть свой багет в тишине, без детских воплей, и мне было стыдно. Мне было особенно неловко за остальных и еще за Майкен, которая сидела и ритмично покусывала мою руку влажными деснами, издавая стонущие звуки.
Я помню, как однажды Нина сказала: «В первые месяцы после рождения Норы я была просто как зомби. Я чувствовала себя как на другой планете, словно кто-то заставил меня взять на себя невыполнимую обязанность, с которой я никогда не смогу справиться и с которой никто не может мне помочь».