А однажды, когда я зашла в дом с веранды, Гейр и Калле разговаривали на кухне, я растерялась и зашла в ванную, где на унитазе сидела Майкен. Она сердито посмотрела на меня и поднялась, на шее выступили красные пятна. Она стояла босая и вытиралась, потом выбросила использованную бумагу в унитаз, натянула трусики и словно очнулась, пришла в себя, в глазах ее будто мелькнула молния: «Оставь меня в покое! Уйди!»
Над горизонтом поднялось солнце. Ивонна давно ушла спать со словами: «Боже мой, всего через шесть часов мне надо вставать на работу и помогать алкоголикам и одиноким мамашам заполнять документы».
Бедняжка Ивонна. Меня трясет от одной только мысли о том, чтобы выйти на постоянную работу. Майкен уснула на диване в их гостиной. Ногой я пытаюсь нащупать босоножку. Сначала поднимаюсь я, затем Гейр, нас обоих пошатывает. На блюде осталось довольно много мяса. Калле собирает стаканы, движения его тоже нетвердые. Гейр выходит из двери гостиной с уснувшей Майкен на плече, благодарит за ужин, перешагивает через изгородь и направляется к нашей веранде, ручка Майкен беспомощно свисает. Я неспешно прогуливаюсь вокруг, чувствуя во всем теле звенящее напряжение, потом поднимаюсь к нам на веранду, стою и прислушиваюсь через открытую дверь — Гейр чистит зубы. Я снова спускаюсь по ступеням, миную будущий огород Гейра, живую изгородь и возвращаюсь на веранду Калле и Ивонны, сажусь в плетеное кресло и просто дышу. Все тело продолжает звенеть. На столе остались пустая бутылка от пива и нож, вымазанный маслом. В дверях стоит Калле.
Что мне нужно?
Просто поговорить с ним?
Медленно ступая, он подходит ко мне, ссутулившийся, словно старик. Солнечные лучи вспыхивают в ветвях туи. Где-то хлопнула дверь — это у нас или у них? Ветер гуляет в березовых кронах, Калле стоит в потоках солнечного света, и я не понимаю уже, кто спит, а кто бодрствует.
Я улыбаюсь так, что немеет подбородок. Калле садится с другой стороны стола, отталкивает нож, тот поворачивается вокруг своей оси, описывая полукруг над тонким хлебным ломтиком.
— Думаю, мне тоже пора спать, — произносит Калле.
Прижимая хлебец к поверхности стола, я резко делю его надвое большим пальцем, и в этом крохотном движении сквозит великое отчаяние: хочется махнуть рукой на все, опустить жалюзи. Все, что меня ждет, — это дни, похожие один на другой, а потом Майкен уедет из дома, а я буду бродить по квартире, вытирать стол на кухне, поливать цветы в горшках, пока Гейр будет бегать, кататься на велосипеде или просто возиться со своими грядками. У меня не может быть такой жизни.
— Ты уверен? — спрашиваю я.
Когда Майкен только родилась, мы жили в квартире на улице Марквейен. В первой половине дня Гейр не работал, мы ложились рядом с Майкен, каждый со своей стороны двуспальной кровати, и разглядывали ее. Гейр лежал подперев голову одной рукой, а другой поглаживал Майкен. Та спала, раскинув руки и неплотно сжав кулачки, грудная клетка поднималась и опускалась, Гейр просовывал палец ей в кулачок, и пальцы Майкен, подрагивая, сжимались. «Как плотоядное растение», — смеялся Гейр. А потом он вышел на работу. Я ела мюсли с йогуртом по нескольку раз в день. Я принимала душ, и грудное молоко смешивалось со струями теплой воды. Я носила Майкен на одной руке, пока разговаривала с мамой или Элизой по беспроводному телефону, я рассматривала себя в зеркале, лицо казалось совершенно чужим и новым, одновременно старше и моложе. У Майкен на затылке волосики протерлись и просвечивала кожа.
— Да, — произносит Калле. — Это слишком сложно.
Таков Калле: когда давление оказывается слишком сильным, он отступает без предупреждения, и ты словно падаешь на пол с оглушительным грохотом. Падаешь с высоты своего роста — бабах!
— Возможно, если бы мы не были соседями… — не договаривает он.
Нельзя отдавать в руки этого человека и крошечной части своей жизни — стучит у меня в голове. Но я уже отдала в его руки все, что хоть чего-то стоило, ничего не пожалела. Нет, не позволяй себе думать так, ты просто преувеличиваешь. Не смей так думать.