– Вызовите пожарных!
– Скорая! Скорую сюда!
– У нас потери!
Огненный пузырь поднялся к небу, и в его суровом свете Триэр увидел, что распылители вокруг него все еще работают. Теперь они снова распыляли воду, чтобы удержать огонь в том месте, где еще недавно находилась команда спецотряда. Триэр чувствовал себя так, как будто он смотрел телевизионную передачу. Все происходящее вокруг имело сюрреалистический оттенок неправдоподобности. Люди хватали его за руки, кричали на него, а он не мог оторвать глаз от беснующегося огня и бесконтрольно колеблющихся темных фигур, танцующих и опадающих в огне, словно проклятые души. Десятитонный грузовик горел, словно праздничный костер техасского сельскохозяйственного института.
Кто-то орал ему в ухо что-то про радиопередачи, и Триэр отстраненно посмотрел вниз, на рацию в руке. Теперь из нее доносились только помехи. И в этот самый момент случилось неожиданное.
Внезапно в особняке Соболя зажегся весь свет, засиявший с устрашающей интенсивностью. После этого зажглись все фонари по всему поместью. По рядам агентов, окруживших особняк, пронесся внятно слышимый стон. Триэр пришел в себя и сунул бесполезную рацию в руки другого агента:
– В укрытие! Все в укрытие!
* * *
Боль. Если его ощущения чем и были, так это болью. Но она воспринималась как белый шум, обращать внимание на который у Мерритта не было времени. На воображаемой панели управления у него в мозгу все возможные индикаторы горели красным. Он бежал так, как только может бежать горящий человек, стянув свою балаклаву и прикрывая ею рот. Весь мир вокруг него превратился в поверхность солнца. Он пытался сопротивляться паническим попыткам организма вдохнуть окружающий его обжигающий воздух. Дыхание было равносильно смерти.
Потом стало темно, и яркое сияние, полыхающее за плотно сжатыми веками, пропало. Вероятно, отказали очки ночного видения, но чтобы проверить, нужно было открыть глаза, а к этому он готов не был. Жара тоже спала, и он чувствовал только холод. Все его тело как будто покалывало иголками. Это было почти приятно, но опыт подсказывал ему, что ощущение покалывания в бою свидетельствует о серьезном ранении.
Мерритт шел вслепую, нетвердой походкой. Наконец он остановился, сорвал очки ночного видения, открыл глаза, и его мгновенно ослепили струи холодной воды, хлещущие ему в лицо. Ощущение было великолепным. Его нос улавливал смесь запахов бензина, сгоревшей плоти, расплавленной пластмассы и горячего металла. Он обернулся на месте и пошатнулся, потрясенный увиденным. Он стоял на ухоженной секции газона рядом со вздымающимся вверх оранжевым огненным грибом футов в пятьдесят высотой. Холодная вода, льющаяся отовсюду, позволяла Мерритту находиться в опасной близости от огня без особых последствий. А его отряд был где-то там, внутри. Он схватился за гарнитуру, сплавившуюся с его щекой:
– Вакор! Риз! Литтлтон! Прием! Кирксон, Энгельс! Прием! – микрофон в его руках оторвался, в наушниках шлема стояла мертвая тишина. Его люди были мертвы, все до единого.
Мерритт онемел от осознания случившегося. Развернувшись, чтобы сориентироваться на местности, он увидел в сотне футов от себя особняк, сверкающий ярким белым светом. Подняв руку, он осознал, что к его рукаву приварился приклад его MP-5. Его нейлоновый пояс с патронными обоймами сплавился с его костюмом и кевларовой броней. Он не был уверен в том, насколько сильно он ранен, но уже начав заводиться, решил поддаться темпераменту.
Он схватил автомат за дуло левой рукой и сорвал искореженную массу с рукава. Костюм, похоже, защитил его от самых тяжелых повреждений, но он чувствовал неприятное гудение в нервных окончаниях, которое было явным предвестником подступающей боли.
Мерритт побежал, но не назад, к ограде и безопасности, а вперед, к зданию. Он бежал к огороженной зоне бассейна и застекленным створчатым дверям французского типа с полированными бронзовыми ручками, из окон которых лился слепящий свет. Он не отрывал глаз от дверей, пока несся сквозь посадки, перепрыгивая через каменные скамейки.
Он снова почувствовал запах бензина и услышал все тот же звук пламени, рванувшегося за ним, но все же успел и остался в прохладной чистой воде, которая служила буфером между пламенем и домом.
Во время бега Мерритт потянулся за спину, чтобы достать пристегнутый к поясу дробовик с отпиленным дулом. Он все еще дергал за прорезиненную рукоятку, сражаясь со сплавленной в комок массой, в которую превратился его пояс, когда вломился в деревянную калитку бассейна. Металлические крепления калитки звякнули о брусчатку, но он уже прорывался через нагромождение тиковых складных стульев и столов, пытаясь добраться до французских дверей. Оставалось совсем немного. Практически подсознательно он отметил вырывающиеся из дома лучи прожекторов, фокусирующиеся на нем, но ему было все равно, что задумал Соболь. И пусть даже он упадет замертво внутри, но в дом он попадет.
Он выхватил свой нож Mark V и отрезал оплавленные куски пояса от дробовика. Экономя время, он метнул нож вперед, где тот и застрял, дрожа, в дверной коробке. Схватив свой Remington 870 одетыми в перчатки руками, он вогнал в него пару патронов и удовлетворенно услышал знакомое щелканье.
Мерритт ударил дверь ногой, одетой в армейский ботинок, и почти сломал себе берцовую кость. Инерция вогнала его дальше в дверь, и его колено встретилось со ртом, посылая импульс боли куда-то в середину черепа. Он отшатнулся назад и инстинктивно вытер рот тыльной стороной перчатки. На перчатке осталась кровь, передние зубы ощутимо болтались.
Плевать. Мерритт направил дробовик на дверные ручки и пробил на их месте дыру диаметром в фут. Он дослал в приемник еще пару патронов и быстро проделал такие же дыры снизу и сверху на стыке створок, там, где, скорее всего, находились армирующие болты.
* * *
В сотнях ярдов от него лагерь ФБР превратился в кромешный ад. Одни, мешая друг другу, торопились снарядить спасательный экипаж, в то время как другие пытались удержать их, на давая даже подходить к месту бойни. Вокруг творился полный беспредел. Среди этого хаоса Триэр услышал отдаленные выстрелы дробовика и закричал:
– Кто стреляет? Декер, прикажите прекратить огонь!
– Коммуникатор не работает!
* * *
Мерритт протаранил плечом застекленные двери, вминая их внутрь, и оказался в комнате отдыха ново-миссионерского стиля с деревянными полами из широких досок. Перед огромным плазменным телевизором находилась утопленная в пол зона секционных диванов. Свет горел очень ярко, практически ослепляя. Мерритт поднял дробовик, рассмотрев с полдюжины разных датчиков, расположенных вдоль потолка на каждой из стен, прямо за яркими лампами.
Четкий командный голос произнес откуда-то со стороны дверей, ведущих дальше в дом:
– Вам здесь не место!
– Соболь идет нахер… – ответ Мерритта был абсолютно инстинктивным, и тотчас же он услышал звук шагов, приближающихся к нему по деревянному полу. Это было очень неуютно, создавалось полное ощущение чьего-то присутствия. В комнате изменилось эхо, и тут Мерритт то ли услышал, то ли почувствовал вибрацию, возникающую либо над ним, либо даже внутри него самого. Это был очень глубокий звук, самый глубокий из всех, которые он когда-либо слышал. Кофейный столик рядом с ним начал дрожать настолько сильно, что из него вывалились стеклянные панели.
Меррит обернулся, чтобы снова посмотреть на потолок, заметил отражение диодной лампочки, мигающей на задней стороне круглого корпуса одного из датчиков, и поднял дробовик в тот момент, когда его начало охватывать чувство демонического ужаса. Его внутренности, казалось, начали пытаться его задушить; он чувствовал, что глаза его скоро взорвутся. В агонии он закричал и выстрелил.