– Я никогда еще не видел такой стереосистемы.
– Скандинавская. Эмуляция DVD-аудио, бегает на Линуксе [78] . Четыреста гигабайт диска. Я могу сохранить двадцать тысяч песен в качестве раз в пять лучшем, чем у компактдисков.
– У тебя двадцать тысяч песен?
– Не в этом дело.
– А в чем?
– Жесткие диски нынче дешевы.
Себек внимательно посмотрел на Джона.
– Хорошо, хорошо, признаю, у меня проблемы с технологиями. Я посещаю программу двенадцати шагов [79] .
Себек опять начал осматривать интерьер автомобиля:
– Ну и сколько стоит такой автомобиль?
– Примерно сто тридцать. Но я сторговал за сто двадцать.
Себек скорчил гримасу, почувствовав укол зависти: это было на треть больше его годовой зарплаты. Всем ясно, что работа полицейского чрезвычайно важна, но почему же белые воротнички зарабатывают настолько больше? Эта загадка не давала ему покоя, и похоже, ответа на нее не существовало.
* * *
У Росса была поэтапная карта до похоронного зала, но даже и без нее они бы не потерялись. Достаточно было бы просто следовать за грузовиками спутниковых новостей. Проезжая мимо аккуратно постриженного газона перед похоронным залом, они увидели, что стоянка перед домом была переполнена демонстрантами, готовыми к съемке. Одни держали плакаты «ГОРИ В АДУ, СОБОЛЬ», американские флаги и желтые ленты, а у других, стоящих неподвижно рядом, были с собой транспаранты с нарисованными на них символами анархии и пентаграммами. Все это напоминало взбудораженный блошиный рынок. Полицейские и журналисты, вооруженные микрофонами, состязались друг с другом, поочередно то отпихивая назад конкурирующих митингующих, то интервьюируя их. Боковые улицы, ведущие к похоронному залу, были перекрыты дорожными полицейскими Санта Барбары и заградительными барьерами. Машины внутрь не пускали. Росс повернулся к Себеку:
– Что-то я не уверен насчет всего этого…
– А вот это моя забота. Притормози-ка у заграждения.
Росс свернул на одну из боковых улиц. Двое полицейских подняли руки, останавливая их, и жестами приказали им ехать обратно. Себек опустил стекло и показал значок. Один из полицейских подошел к двери. Себек авторитетно проговорил:
– Сержант уголовной полиции Себек, исполнительный отдел графства Вентура. Я руководил расследованием убийств в Таузенд Оукс.
– Добро пожаловать в Санта Барбару, сержант. Я видел вас по новостям. Припаркуйтесь за углом, – он махнул второму полицейскому, чтобы тот отодвинул барьер, и снова наклонился к окну. – Там внутри заправляют федералы.
Себек кивнул и жестом приказал Россу проезжать.
* * *
В похоронный зал они вошли через черный ход. После короткого разговора один из агентов, стоящих у двери, пошел с ним, сопровождая их в часовню. Проходя по коридорам в задней части дома, они были атакованы едкими запахами химикатов для бальзамирования и дезинфицирующих средств. Повсюду находились мужчины и женщины в костюмах. Они изучали содержимое папок с документами и компьютеров в боковых кабинетах, а также интервьюировали какого-то человека, похожего на похоронных дел мастера, одетого в белый халат.
Вскоре они прошли через пару автоматических дверей, которые вели в изысканный зал с полом из мраморных плит. Они услышали похоронную музыку, доносящуюся откуда-то спереди, и еще один дверной проем вывел их через боковой ход в комнату, напоминающую церковь, с подиумом, рядами скамеек, горами цветов и возвышением, на котором стоял бронзовый гроб, драпированный белой атласной тканью. Крышка гроба была раздельной, и для церемонии верхняя часть ее была открыта. С их точки обзора тела в гробу было не разглядеть.
Все вокруг выглядели как агенты ФБР, включая дюжину людей, сидящих на почти пустых скамьях впереди. Фотограф-криминалист суетился, делая снимки с разных углов помещения, хотя и не очень понятно было, что за преступление здесь было совершено. По всей видимости, ждать федералам не хотелось.
– Узри самого дьявола, – Росс указал на гроб.
Сопровождающий агент извинился и ушел обратно на пост, оставив их у дверей в относительном одиночестве. Звучные гармонии фоновой похоронной музыки время от времени подчеркивались клекотом полицейских раций.
Себек оглядел комнату. Она была примечательно непримечательной. Гобелены с заурядными сценами спасения свисали между ничем не выдающимися запятнанными окнами, освещенные множеством солнечных лучей. В головной части часовни, в алькове, стояла стилизованная статуя Иисуса. Она была намеренно состарена в манере современного искусства, чтобы сделать ее не слишком оскорбительной для чувств верующих. Казалось, что при ее изготовлении использовали дешевый искусственный камень из смолы, настолько долговечный, что мог бы дожить до второго пришествия. Руки скульптуры были вытянуты, словно у судьи в австралийском футболе, сигнализирующего о забитом голе, и с них свисала мантия.
Комната была современной, в ней не ощущалось ни истории, ни постоянства. Пол под каблуками звучал так, словно был пустым. Помещение скорее напоминало крыло библиотеки, нежели часовню. Все было стерильным и лишенным каких-либо эмоций, кроме куч цветов, белых лилий, которые одним только своим огромным количеством уже отвечали на незаданный вопрос: «Сколько белых лилий можно уместить на сцене? А вот столько!»
Слева от гроба стоял пюпитр, к которому была прикреплена пенопластовая рамка с изображением Мэттью Соболя в более молодом возрасте и здравом рассудке. Тот выглядел либо как бухгалтер, либо как страховой брокер. Волосы его были короткими и коричневыми, как будто присыпанными пылью. На фотографии он добродушно улыбался, очевидно не задумываясь о том, что скоро убьет пятнадцать человек, по большей части представителей закона.
Рядом с пюпитром, на столике на опорах, расположился вечный огонь, который либо преднамеренно потушили, либо никогда не зажигали. Судя по всему, у властей был на уме несколько другой вечный огонь для Соболя.
Агенты ФБР были разбросаны по комнате группками по два-три человека. Себек чувствовал, что они пытаются найти способ объявить похороны нелегальными. По-крайней мере, сам Себек предпочел бы, чтобы тело Соболя пропустили через культиватор. Росс тронул его за плечо:
– Я хочу на него взглянуть.
Себек кивнул, и они оба двинулись сквозь ряды скамеек. Взгляды присутствующих устремились на них. Ковры почти полностью поглощали звук их поступи, но в безмолвии этого места даже их приглушенные шаги все равно казались оглушающими. Росс кивнул серьезным мужчинам, смотревшим, как они проходили мимо него. Мужчины выдерживали взгляд.
Себек вел Росса к ступеням возвышения. Они медленно поднимались, и их глазам из-за края гроба постепенно открывались мертвые останки Мэттью Соболя.
Сержант явился сюда полным ненависти. Он презирал этого больного урода, который умертвил Ларсона и всех остальных. Тем более неожиданной для него самого была его реакция, когда он впервые увидел тело Соболя.
Соболь был уже практически скелетом. Потрясало то, насколько сильно он зачах от рака. Массивный шрам, пересекающий левую часть его лысой головы, свидетельствовал о запущенности болезни. Было ощущение, что его череп вскрыли, чтобы попробовать хирургическую резекцию. Шрам был настолько длинным, что он заканчивался где-то в левой глазной впадине, где черная заплатка свидетельствовала о том, что сам глаз был удален. Кроме заплатки, не было никаких других попыток сделать Соболя презентабельным. Щеки его были впалыми и бледными, шея потерялась в просторах жесткого воротника белой рубашки, викторианского пиджака и галстука. Его мертвые руки лежали на груди, сжимая золотой крест. Тревожнее всего был оставшийся глаз Соболя, странно открытый, молочно-голубой, уставившийся прямо в потолок. Он казался окном, открытым прямо в безумие и ужас.