АВР: Но зачем вовлекать всех детективов? Если бы группа людей пыталась провернуть аферу с Соболем, неужели бы они не пытались держаться от полицейских как можно дальше?
Молчание было ему ответом.
ФБР: В любом случае, полицейский замешан – это факт. И также является фактом, что кто-то дирижировал всей этой биржевой аферой.
АВР: Так Демон существует, или нет?
В полутьме собравшиеся молча смотрели друг на друга.
АНБ: Я полагаю, присутствующие со мной согласятся, что для широкой публики Демон должен оставаться фальсификацией.
Часть Вторая: Восемь Месяцев Спустя
Глава 25:Затерянный в системе
В трубке раздался раздраженный вздох:
– Слушайте, мне абсолютно неинтересно.
– Что ж, тогда у нас с вами есть что-то общее.
Женщина на том конце рассмеялась. Чарльз Моузли добавил немного улыбки в голос:
– Мне нравится ваш смех, – в тридцати восьми и девяти десятых процентов случаев его глубокий голос, богатый обертонами, вызывал положительные эмоции у женщин из группы от двадцати одного года до тридцати пяти лет.
– Спасибо, – раздался ответ после недолгой паузы. – У вас приятный голос.
– Я предпочитаю им пользоваться на сцене. Но с текущей экономической ситуацией приходится заниматься вот этим. Прошу прощения за вторжение, мисс.
– Все в порядке. Простите, что разговор получился коротким.
– Не вопрос. Удачи вам.
– А где вы играете?
– Простите?
– Ну, вы сказали, что предпочитаете пользоваться голосом на сцене.
Моузли тихонько рассмеялся:
– Надо быть осторожнее. Слишком много я о себе рассказываю.
– Да ладно вам, расскажите.
Он помедлил, глядя на таймер на мониторе:
– Ну… вы же смеяться будете.
– Нет, не буду.
– Я безработный нью-йоркский театральный актер.
– Да вы что! И что играли?
– Отелло в Паблике [91] , если поверите, – он снова рассмеялся. – Правда, только в дневное время.
– И теперь занимаетесь продажами?
– Да-да, знаю-знаю, пристрелите меня, чтобы не мучился…
– Ну простите, – снова засмеялась она. Ему казалось, что он слышит, как она обматывает телефонный провод вокруг пальца. – У вас замечательный голос, Чарльз.
– Спасибо, мисс.
Система TeleMaster отслеживала действия телефонных продавцов вплоть до секунды. Среднее время между звонками, средняя продолжительность каждого звонка, среднее число звонков в день, среднее процентное соотношение заключенных сделок, все автоматически высчитывалось программным пакетом, оснащенным поддержкой протокола VOIP [92] , который продавали в Северной Америке под маркой TeleMaster. В Европе же эту систему знали под малопонятным названием Ophaseum.
У телефонных агентов была буквально пара секунд перевести дух после окончания звонка, и они практически сразу же получали следующий вызов. У продавцов, которые выполняли план по продажам раньше, не получалось обмануть TeleMaster и немного похалявить: система постоянно отслеживала всех, используя алгоритмы скользящего среднего. Неожиданное резкое падение продуктивности индивидуального агента являлось сигналом к немедленному разбирательству с участием главного по павильону. Поиск баланса между неистовым желанием выработать квоту и поддержанием стабильного рабочего ритма был сложной задачей для всех, кроме, наверное, чемпионов по продажам. Чарльз был как раз из таких. Его глубокий голос, убедительная манера выражаться и спокойная уверенность в себе позволяли ему поддерживать несоразмерно высокое процентное соотношение продаж и в мужских, и в женских демографических сегментах.
У тех, кто не мог выполнить план, снижался процент комиссионных. Соответственно, за каждую продажу они получали меньше, а стресс и усталость, сопровождающие звонки, при этом не уменьшались. Если они их производительность страдала на протяжении какого-то времени, их увольняли, и они возвращались обратно в ряды обитателей здешних мест, не столь отдаленных.
Платили ему немного, так почему же ему не было все равно? Его чрезвычайно заботило происходящее, потому что ему просто нравилось слышать голоса. Он обожал разговаривать с женщинами из разных мест, очаровывать их и убеждать что-нибудь сделать. Все что угодно. И не имело значения, было ли это «что-нибудь» покупкой недвижимости совместного пользования, или подпиской на журнал. «Что-нибудь» было уже хорошо. Это «что-нибудь» позволяло ему чувствовать себя человеком, а в тюрьме это дорогого стоило.
Чарльз Моузли закончил очередную продажу, – двухгодовую подписку на журнал Uptown, – и полностью проигнорировал попытку женщины дать ему свой адрес электронной почты. Она очень хотела, чтобы он ей что-нибудь написал. Закатив глаза, Моузли подумал, что и сам был бы не прочь с ней связаться, и плевать ему было на ее внешность. Но в тюрьме Хайленд пользоваться интернетом не разрешали. Распрямившись, он взглянул поверх стенок своего тесного рабочего места под номером 166, и в который раз увидел длинный ряд крохотных стальных кабинок, уходящий вдаль. Приглушенный гомон сотни операторов в оранжевых робах ворвался ему в правое ухо, не прикрытое наушником. Невооруженный вертухай шел по узкому мостику прямо над ним, защищенный стальным ячеистым барьером.
Корпорация Warmonk, занимающаяся телефонной коммерцией, была частным предприятием, действующим по контракту с Техасским Департаментом Уголовной Юстиции. Располагалась она в городке Хайленд, штат Техас, на территории одноименной тюрьмы строгого режима. С самой тюрьмой здание корпорации соединялось закрытым пешеходным мостиком. Труд заключенных по всей видимости использовался для того, чтобы покрыть расходы на их содержание. С зарплатами в тридцать центов в час, они давали фору даже индийским компаниям телемаркетинга.
Как и добрая половина гостей Техасского Управления Исправительными Заведениями, Моузли был черным. Его новым именем было Заключенный №1131900, и он отсидел уже четыре года от своего срока длиной от двадцати пяти лет до пожизненного, полученного по уже третьему обвинению в перевозке наркотиков. Невиновным он, конечно же, не был, но надо признать, что в его районе корпоративных лифтов не существовало, а амбиций у молодого человека было хоть отбавляй. И черствости тоже. У него всегда была команда, даже когда он был дошкольником, и он всегда видел вещи под другим углом, не так, как остальные. Он всегда понимал, что являлось мотивацией поступков других людей.
Сейчас, будучи в возрасте за тридцать, он частенько размышлял о людях, которым причинял боль, и о жизнях, которые разрушил. Его не утешала мысль, что если бы не он, то кто-нибудь другой занял бы его место и, кстати говоря, скорее всего уже и занял. Пока он был на свободе, у него было больше денег, чем большинство людей когда-нибудь в жизни видели, но все это осталось в прошлом. В любом случае, он смог пожить на широкую ногу, когда у него была такая возможность, а это было уже гораздо больше того, чего добился его отец. В общем и целом, Моузли был этакой извращенной карикатурой на американскую мечту.
С другой стороны, Моузли никогда не ожидал, что проживет так долго, и многолетняя привычка жить так, словно завтрашнего дня не существовало, не позволяла ему до конца примириться с ожидающей его целой жизнью завтрашних дней. Он не хотел повторять путь отца, сломленного и исходящего бессильной злобой на весь мир. Он взял на себя ответственность за все свои решения, хорошие и плохие, и если бы ему можно было прожить жизнь снова, скорее всего, он делал бы то же самое. Мир был таким, какой есть, и взвесив шансы, он выбрал короткую яркую жизнь вместо медленного продвижения к бесславной кончине. Но почему-то он не умер, и теперь, словно Мафусаил, служил живым предостережением более молодым сокамерникам.