– Сенатор Тилли, вы можете продолжать.
Сенатор Тилли, как и большинство присутствующих здесь законодателей, был седовласым мужчиной со свободно висящим вторым подбородком. Он бросил взгляд на свои записи и уставился на Мерритта. Говорил он с южной медлительностью, что не очень хорошо сочеталось с официальностью текущего процесса судопроизводства:
– Агент Мерритт, мы просмотрели ваши письменные отчеты, и от десятого марта, и от третьего апреля. И эти документы никак не отвечают на один ключевой вопрос: почему вы форсировали проникновение в особняк после приказа отступать?
Мерритт с трудом заставил себя поднять глаза на Тилли и глубоко вздохнул:
– У меня нет объяснения, сенатор.
Сенаторы обменялись взглядами. Председатель наклонился к микрофону:
– Мистер Мерритт, вашей обязанностью является обеспечение…
– Все моя команда была мертва. Из-за меня. Я был ранен, зол, и не мог ясно соображать.
Тилли незамедлительно вмешался:
– Вы не могли ясно соображать? Из-за ранений, или из-за гнева?
– Из-за гнева, – Мерритт снова уставился в пол.
– Итак, вы злились. И вы считаете, что это освобождает вас от ваших непосредственных обязанностей?
– Не, я так не считаю, сэр.
– Вы злились на Мэттью Соболя?
Мерритт кивнул. Председатель снова наклонился вперед:
– Агент Мерритт, пожалуйста сформулируйте ваш ответ.
– Все верно, я был зол на Соболя. Я хотел его выключить.
Тилли продолжил:
– Значит, это было до того, как вы узнали, что так называемый «Демон» не существует?
– Совершенно верно, – Мерритт сделал паузу. – Я осознаю, что виноват в том, что дом сгорел, сенатор.
Председатель сделал Тилли знак не спешить и снова развернулся к Мерритту:
– Комитет решит, кто виноват, и только в том случае, если вина будет обнаружена. Пожалуйста, просто отвечайте на вопросы.
Тилли продолжил давить:
– Для ясности: зачем вы вошли в дом? Для того, чтобы спастись от огня, бушевавшего на лужайке?
Неужели они открывают ему лазейку? Мерритт представил себе мертвые лица своих товарищей и их детей, оставшихся без отцов. Нет, он не пойдет по легкому пути:
– Нет, я хотел уничтожить Демона.
Тилли с некоторым раздражением посмотрел на председателя, потом снова на Мерритта:
– Это было единственной причиной для входа в особняк?
– Да, – поднял взгляд Мерритт.
Тилли перелистнул несколько страниц мерриттовского отчета. Повисла напряженная тишина. Председатель тяжело смотрел на Мерритта:
– Агент Мерритт, я могу лишь предположить тот ужас, через который вы прошли, но из-за ваших действий и особняк, и хозяйственные здания сгорели дотла, уничтожив все возможные доказательства, которые могли бы нам помочь обнаружить и осудить подельников Себека.
Мерритт все это прекрасно знал. Он ни о чем другом и думать не мог в последнее время. Председатель посмотрел на дело через очки:
– Что ж, давайте тогда вот такую рыбку вытащим, – перелистнув несколько страниц и поднял голову. – Вы говорите, что практически не помните, как выжили во время пожара. В отчете вы написали следующее, – подняв очки, он прочел вслух, – «мой костюм, видимо, удержал меня на воде, повернув лицом вверх», – председатель отпустил страницу. – И все же, вас нашли в тридцати метрах на восток от того места, которое вы указываете как вход в яму. Это должно быть очень тяжело, мистер Мерритт, но можете ли вы припомнить что-нибудь, ну хоть какие-нибудь детали о расположении или содержимом погребов, до того, как потеряли сознание?
Мерритт смотрел в пол. Не было ни одной ночи, чтобы перед его глазами не мелькали картины перенесенного тогда ужаса. Объятая пламенем дверь ловушки наверху, падающие на него горящие деревяшки, воздух в его противогазе нагревается, и он начинает понемногу задыхаться. Внезапный взрыв, шлакобетонная стена разрывается на куски неподалеку, и осколки летят прямо ему в ноги. Напор воды, падение, когда вода ворвалась в огненную комнату. Вода кружится вокруг него, пар обжигает, словно кипяток, будто сам ад на мгновение материализовался в той комнате. А потом он полз, и вода выносила его наружу, сливаясь с еще одним потоком и втягивая его в самый центр пылающей преисподней, а он пытался бороться за глоток воздуха. Дальше было падение по ступенькам в винный погреб и финальное приземление в целый бассейн воды, собравшейся там, в самом низком месте дома.
Он пришел в сознание только через четыре дня в ожоговом центре Университета Южной Калифорнии. После этого последовали месяцы агонизирующей боли, любящие глаза его жены и лица его дочек. Те самые лица, которых, как ему казалось, он никогда больше не увидит, и которые придавали ему силы встречать каждый новый мучительный день.
У него не было воспоминаний о планировке помещений, или о схемах, или об оборудовании. Все, что он помнил – это было море огня. И он медленно покачал головой.
Сенаторы обменялись взглядами. Председатель кивнул:
– Что ж, агент Мерритт, я должен признаться, что решение дается мне нелегко. Шесть человек погибли под вашим руководством, и все вещественные доказательства утеряны, по вашим же собственным словам из-за того, что вы попытались проникнуть в серверную комнату вопреки прямым приказам. У этого комитета нет другого выбора, кроме как рекомендовать директору Беннетту наложить на вас дисциплинарное взыскание в виде временной отставки до вынесения окончательного решения по данному делу.
Слова падали на Мерритта, словно каменные плиты. Он не мог вымолвить ни слова, как будто из него выдавили последнюю унцию воздуха. Председатель поднял молоток и два раза стукнул им с характерным звуком, эхом отразившимся от стен:
– Объявляю заседание закрытым.
* * *
Мерритт, хромая, шел вниз по ступенькам Капитолия, напряженно размышляя о переменах, произошедших в его жизни с той самой роковой октябрьской ночи. Был прекрасный весенний день, вдоль Потомака цвели вишневые деревья, и взгляд Мерритта устремлялся вдаль, через Национальную Аллею, к монументальным памятникам, построенным геройскими поколениями предков.
Он никогда и ничего не хотел больше, чем просто служить своей стране. И у него не получилось. Все заговорщики, за исключением Себека, сбежали, и вероятнее всего, так вышло из-за безрассудности Мерритта. Его карьере пришел конец.
Он продолжал ковылять по ухоженному тротуару вдоль молоденьких дубков. Мужчины и женщины в униформе сновали туда-сюда группками по двое и по трое, держа в руках портфели и ведя убедительные разговоры. Ему нужно было время подумать и решить, что именно он скажет своей жене.
С огромным облегчением он присел в парке на скамейку с видом на Национальную Аллею. Деловая жизнь правительства продолжалась и без его участия.
Он сидел, глубоко задумавшись, когда неприметный человек в безликом костюме подошел и сел на дальний конец его скамейки. Мерритт почувствовал укол легкого раздражения, ему не хотелось компании.
Человек заговорил, не глядя на него:
– В доме не было никакой полезной информации, агент Мерритт.
Мерритт оторопел и медленно повернулся посмотреть на сидящего рядом человека. Внешность государственного чиновника, лет под тридцать, такого человека можно было забыть даже глядя прямо на него. Дешевый серый костюм, запущенные темно-русые волосы, рубашка цвета лайма с полосатым галстуком, дерматиновый дипломат. Мерритту был виден значок госслужащего, свисающий с отворота его пиджака:
Литтлтон, Леонард
Администрация Общих Служб
Мерритт наконец-то посмотрел мужчине в глаза и прищурился:
– Что вы сказали?