– Вы боитесь, – раздался голос.
Моузли пришлось приложить огромное усилие, чтобы не закричать от ужаса. Он сдержался, плотно закрыв глаза:
– Зачем вы это со мной делаете?
– А почему бы и не с вами? Общество вас выкинуло, даже вы сами опустили руки. Но я вижу в вас потенциал, – пауза. – Я привел вас сюда, потому что во многих областях вы показывали результаты выше среднего. Вы весьма интеллектуальны, ваш личностный профиль показывает, что вы уверены в себе и находчивы. Это те качества, которых я жду от своих солдат, – еще одна пауза. – Меня не волнуют ни ваш жизненный опыт, ни уровень вашего образования, это можно исправить. Меня также не волнуют те вещи, которые вы делали раньше. Меня интересуют только те вещи, которые вы будете делать. Мои последователи обретут невероятную мощь. А сейчас я посмотрю, насколько оправдана моя вера в вас.
Моузли захлестнули противоречивые эмоции. Он смотрел на водовороты цветов над картинкой его мозга, и адреналин циркулировал по его венам. Он понял, что как бы он ни пытался, он не смог бы обмануть биологическую обратную связь и пройти через это испытание так, как ему бы хотелось. Он не мог даже понять, не говоря уж о том, чтобы контролировать, эти широкие стремительные движения цветной зыби, пробегающей по извилинам изображения его мозга.
Слова Соболя проникли через его страх и смятение:
– Я не буду вам лгать. Из этого места нет другого выхода, кроме как присоединиться ко мне. Я говорю вам это потому, что это будет не вашим решением. Это будет фактом, который мы установим вместе. После курса обучения я буду просто знать , присоединились вы ко мне, или нет. И вы тоже будете знать. Вы можете сопротивляться, на результат это никак не повлияет.
Моузли снова почувствовал страх, но вместе с ним в нем росла и решимость. Все стало понятным, правила игры были ему рассказаны, и он мог встретить опасность лицом к лицу. К решимости добавилась ярость, тело напряглось. Соболь продолжал:
– Я вас убью в тот же самый момент, когда увижу, что вы мне не подходите. Так как я не питаю к вам вражды, ваша смерть будет приятной – передозировка демерола. Видите, вам гораздо проще будет примириться со смертью, чем мне. Быть может, это вас немного утешит.
– Пошел ты в жопу, Соболь!
– Что ж, я вижу, что страха смерти у вас нет, – помедлив, заметил Соболь. – Вместо этого вы в ярости от своей беспомощности. Но на самом деле вы далеко не беспомощны. Ваша защита прячется в вас самих. Я измерю вашу личность, и если у вас есть достоинство, вам не нужно меня бояться. Напротив, вы будете под моей защитой до конца дней своих.
Снова возникла пауза.
– Итак, начнем. Вам не нужно говорить, хотя глаза ваши должны оставаться открытыми все время. Можете моргать в нормальном режиме. Вы можете не подчиниться этим инструкциям, но это приведет к вашей смерти через тридцать секунд. Можете выбрать этот вариант, если хотите, но так как в любом случае боли не будет, можете прослушать курс до конца.
Соболь бросил на Моузли оценивающий взгляд:
– Вы начинаете справляться со своим страхом. Это хорошо. Приготовьтесь, – повисла очередная пауза в несколько секунд. – И мы начинаем…
Правый экран погас, и Соболь растворился в темноте. Возникло одно-единственное слово, написанное большими белыми буквами:
СЕМЬЯ
Через несколько мгновений оно сменилось другими по очереди:
РЕЛИГИЯ, НАСИЛИЕ, СЕКС, ЛЮБОВЬ, ЗАКОН, СВОБОДА, НАДЕЖДА, ЧЕСТНОСТЬ, ОТВЕТСТВЕННОСТЬ, ЧЕСТЬ, СМЕРТЬ.
Экран погас. Снова появилось слово СЕМЬЯ и повисло на экране, будто прожектор, ищущий его в темноте.
Моузли не мог не подумать о сыне. О сыне, которого он потерял. На Моузли нахлынули воспоминания из его собственного детства: он рос без отца, один. Его охватило чувство вины и ненависти к самому себе. Глубокие цвета нахлынули и залили картинку его мозга. Это явно был знак сильных эмоций. Соболь его уже отслеживал.
Моузли пару раз моргнул под очками. Он мог бы закрыть глаза навсегда и позволить демеролу влиться ему в вены. В данный момент у него было больше контроля над своей судьбой, чем за все время, проведенное в заключении. У него был выход, и это странным образом успокаивало его.
Он открыл глаза, и начался фильм.
Быстрая последовательность видеокадров. Люди, разговаривающие один с другим, обнимающиеся, приветствующие друг друга. Вот мужчина поднял ребенка и засмеялся. Обнимающиеся родители. Пожилая пара, идущая рука об руку. Ребенок-выпускник, гордость родителей. Ребенок печален. Болезнь. Пожилой человек в больничной койке и прямая линия на мониторе жизнеобеспечения, сопровождаемая жалостливыми всхлипами его жены. Сердитый отец, кричащий на своих детей. Мать, заносящая тыльную сторону руки над оторопевшим от ужаса ребенком на пороге спальни.
Это было удивительным для самого Моузли, но самыми болезненными сценами были видео с детьми, а их было немало. Общение с родителями, крики, игра, объятия, плач, смех. Отказ от невинности. Невинность в опасности. В страхе.
Моузли понял, что тихо плачет под очками, и по щекам катятся слезы. Он представил себе своего сына, одинокого в этом мире, и почувствовал собственную ответственность за это. Его сын никогда не узнает семьи, благодаря эгоистичной глупости Моузли. Он почти что был готов закрыть глаза и ждать, когда демерол заберет его. Он чувствовал себя полностью разбитым, но детские голоса в наушниках будили его снова и снова. Эти невинные лица, которые еще не познали жестокости, крутились перед его глазами час за часом. Особое внимание уделялось детям, как будто Соболь наконец-то нащупал слабое место Моузли и теперь втирал в рану соль, чтобы проверить, насколько ему больно. Прошло не так много времени, и на экране остались только сцены с брошенными детьми. Испуганные беспризорники, одиноко бредущие по страшным улицам города. От Моузли осталась рыдающая развалина, которая то и дело повторяла:
– Остановитесь! Пожалуйста, не надо!
Вскоре экран снова потемнел, и появилось слово РЕЛИГИЯ. Повисев несколько мгновений, оно сменилось словом НАСИЛИЕ.
Ментальный прожектор Соболя снова искал его. Моузли видел, как волны разных цветов захлестывали изображение его мозга.
Экран потемнел, и снова начались фильмы. Показывали видео человека, привязанного к стулу в грязной желто-коричневой камере. Во рту у него был кляп, взгляд одичал от ужаса. В комнату вошел грубый похожий на медведя человек, держащий в руке мачете. Человек кричал на непонятном языке, напоминающем русский. Он поднял мачете, и Моузли не смог преодолеть желания закрыть глаза. В наушниках раздался качественный цифровой стереозвук стали, впивающейся в тело, после чего последовали приглушенные крики.
Моузли с трепетом открыл глаза, и отвращение заполнило его горло желчью. Он видел картину из ада, невероятной величины и очень-очень громкую. Медведеподобный человек кромсал свою жертву, конечность за конечностью. Видео не было постановочным, в этом Моузли был уверен. Пока он смотрел, им овладело чувство глубочайшей депрессии. Само осознание того, что такому вообще позволено было существовать, и что из этого можно было сделать фильм, было уже за гранью отвращения. Это сказало ему больше, чем он хотел знать, о моральном разложении, царящем в этом мире. В нем начал медленно закипать гнев. Неужели этот человек был убит только для этого дебильного фильма? Будь ты проклят, Соболь! Будь ты проклят! Читай, читай мой мозг, ублюдок!
Моузли продолжал закрывать глаза в те моменты, когда мачете опускалось вниз. Два удара, чтобы отделить правую руку от суставной сумки. Один удар на левую руку, пока тело падает вперед на ноги…
Моузли не мог больше этого выносить. Он тяжело дышал, звуки вселяли ужас, но не слышать их он не мог. И вдруг все остановилось, и Моузли открыл глаза в темноту.