Последовала нескончаемая, как ему казалось, процессия насильственных сценариев, один другого тревожнее. В одном их них мужчина до крови избивал женщину, когда вдруг второй мужчина ворвался в кадр, чтобы атаковать первого, и в это время раненая женщина убежала. Демонстрировались сцены мужчин, бьющихся друг с другом кулаками, ножами, пистолетами. Потом сцены дерущихся детей. Взрослые, бьющие детей, женщины, нападающие на женщин. Были уличные бои, ритуальные схватки, бессмысленные несчастные случаи, казни на электрическом стуле. Потом пошли кадры садомазохистских зверств, насилие, заряженное эротизмом. Сразу после них – насилие над животными. Все это выглядело слишком реальным. Языки людей в фильме были в основном иностранными, но все съемки были грубыми, необработанными, словно происходящее снимала цифровая камера.
Эмоции Моузли были чрезвычайно разнообразными, часто противоречивыми. То он полыхал праведным гневом, то возбуждался, то отторгал происходящее, то испытывал вообще непонятную смесь чувств. Мельчайшие расхождения в происходящем на экране вызывали потрясающе различное восприятие казалось бы одних и тех же событий.
Он не мог понять, сколько прошло часов. У него было полное ощущение, что он отработал наряд на линии фронта. Его мозг практически лопался от бесчеловечных картин, он приближался к своему пределу восприятия насилия. Проходило время, темы на экране менялись, но медленно, практически незаметно. Иногда возвращались мотивы, которые уже показывались ранее. Семьи сменялись картинами дальних стран и чужих культурных укладов, после тех появлялись изображения бедности, потом – богатства, свадеб, и наконец похорон. Машины, врезающиеся друг в друга на перекрестках, что явно было снято камерами дорожного движения. Нескончаемая череда мясорубки и смертей на шоссе. Люди, кончающие жизнь самоубийством в знак протеста, сжигающие сами себя заживо. Люди, гибнущие в несчастных случаях, занимаясь безрассудными вещами наподобие скалолазания или прыжков с парашютом в городе. Еще картинки, теперь уже изображающие людей, которые смогли совершить подвиг, выполняя головоломные трюки и оставаясь живыми. Люди, идущие в поход через пустоши, люди, карабкающиеся на вершины гор. Исторические события, от высадки ну Луну до угроз Хрущева. Малкольм Икс, превращающийся в Мартина Лютера Кинга младшего [97] .
Моузли был физически и морально истощен, а видео все продолжалось. Его как будто протаскивали по эмоциональной стиральной доске. В конце концов Моузли, казалось, прочувствовал все эмоции, на которые вообще способен человек, и не один раз, а сотни. Он уже давным-давно прошел точку перелома, причем даже не заметил, как это случилось.
Картинки продолжали появляться. Неизвестно, сколько часов это продолжалось, но кадры все сменяли и сменяли друг друга. Рот Моузли пересох, он с трудом заставлял себя не расслабляться, а изображения все шли и шли сплошным потоком.
И в это время в мозгу Моузли начал формироваться мысленный образ, словно камень, медленно появляющийся из-под сносимого ветром песка. Моузли начал осознавать самого себя. Всю его выстроенную годами эмоциональную защиту давным-давно снесло, и на поверхность поднялась простая правда. Он теперь прекрасно осознавал, что сердился на свою никчемную жизнь. В нем жило чувство глубочайшей потери и от того, что у него не было семьи, когда он сам был ребенком, и от того, что он не смог дать семью своему сыну, где бы тот сейчас ни находился. А еще, у Моузли было огромное желание быть частью чего-то, что-то значить, представлять кого-то, кроме себя самого. Он был вечным аутсайдером, страстно ищущим дружбы других людей.
Последний фильм был самым важным. Все предыдущие фильмы, казалось, разбирали его на мельчайшие составные части. А этот – наоборот, собирал его воедино, выстраивал его заново, наполняя радостью при виде людей, сражающихся вместе, доверяющих друг другу. Самопожертвование, благодарность, радость. Свободные люди, смотрящие вперед, к далеким горизонтам, которые манили храбрых, обещая опасности.
Люди в этих фильмах были разных возрастов и национальностей, но Моузли заметил кое-что общее: они были одаренными, высоко мотивированными, и не признавали ограничений. Опасность не была для них сдерживающим фактором. Они жили полной жизнью, они были по-настоящему живыми.
Моузли практически забыл, что существует настоящий мир. Он не знал, сколько времени он здесь провел, но когда погас экран, он почувствовал, будто его швырнули в бездну. Он тяжело задышал, пытаясь найти какую-нибудь точку отсчета, его душа дрейфовала в небытии.
Откуда-то из темноты до него донесся голос Соболя:
– Следуй за мной, и я помогу тебе найти то, что ты потерял. Я дам твоим потомкам будущее. Прошлое больше для тебя не существует.
Где-то далеко, в бесконечности, начиналась заря.
– Ты исключительный человек. Я выбираю верить в тебя, – и мягкий свет заполнил собою все поле зрения Моузли.
Моузли медленно вспоминал, что когда-то он существовал в человеческом обличье. Он вспомнил свое имя: Чарльз Моузли. Он чувствовал себя по-другому, будто с него смылись все его грехи.
И тут внезапно на него бетонной плитой навалилось изнеможение. Кто-то снял с его головы очки, и оказалось, что вокруг него и без очков сияет такой же мягкий свет. Здоровяк стоял тут же, медленно кивая головой. Металлический звук отразился от стен, и конечности Моузли вдруг освободились. Еще чьи-то руки пришли ему на помощь. Он осмотрелся и увидел второго санитара в белом халате, который помогал ему сесть. Моузли чувствовал себя слабым, у него кружилась голова. Верзила наклонился к нему:
– Сейчас мы вынем иголку из руки. Буквально секунду…
Второй приложил ватку к руке, прижал, одним движением вынул иглу и налепил сверху пластырь.
Усталые глаза Моузли осмотрели его собственную одежду. На нем был надет хирургический халат и бахилы. Он посмотрел на свои ноги, потом перевел взгляд на здоровяка, который слегка кивнул:
– Опасность миновала.
– Сколько? – каркнул Моузли сухим голосом.
– Сорок шесть часов.
Рядом с его ртом оказалась бутылка воды. Моузли повернулся и увидел, что ее протягивает второй санитар. Он взял бутылку и стал жадно пить.
– Не так много, – они забрали бутылку через несколько глотков.
Амбал вновь посмотрел на Моузли:
– То, что ты до сих пор жив – это все, что мне нужно о тебе знать, – он протянул руку. – Я – Роллинс, а это, – его глаза стрельнули в сторону напарника, – Моррис.
Моузли взглянул на протянутую ему руку:
– Это типа как я – Тейлор?
– Точно! – рассмеялся Роллинс.
Моузли пожал ему руку. Роллинс посмотрел ему прямо в глаза. Взгляд его был взглядом уверенного в себе человека, абсолютно не враждебным. Моррис кивнул и тоже пожал руку:
– Добро пожаловать.
– Куда ?
– Демон выбрал тебя, – выразительно пошевелил руками Роллинс. – Теперь ты один из его чемпионов.
– А у меня есть выбор?
– Ты уже сделал свой выбор, – он снова посмотрел Моузли в глаза. – Ты там, где хочешь быть. Именно поэтому ты до сих пор жив.
Моузли обдумал его слова. Картинки произошедшего были еще живы в его памяти: разбор его на составные части, изучение, понимание Моузли самого себя, восторг. И он осознал, что Роллинс был прав.
А тот тем временем продолжал:
– Здесь нет лидеров, мы все равны. Мы отвечаем только Демону, и никому больше. Я равен тебе. А ты – мне.
Моузли не был уверен, что все это происходит на самом деле. Он потряс головой, чтобы прийти в себя. Роллинс похлопал его по руке:
– Сначала еда и отдых. Ты еще многому должен научиться, но Демон выбрал тебя, потому что ты умен. И твой ум тебе понадобится.