Все вокруг верили, что Себек был виноват в смерти всех этих людей, в том числе и Аарона Ларсона. Он припомнил, что Ларсон несколько раз обращался к нему за советом, а Себек отказывался от роли наставника. Он не хотел быть для кого-то подобием отца.
Себек не винил общественность в том, что они его ненавидели. Доказательства были обширными и детальными. Решающим фактором послужило то, что у Себека действительно был роман с Шерил Лантроп. То, чем они занимались в свое время, было эксцентричным и странным, но в совокупности с горой доказательств против него, это создало образ, кардинально отличающийся от публично известного Сержанта Уголовной Полиции Питера Себека, героического офицера и примерного семьянина. Настолько отличающийся, что Себек начал задавать вопросы самому себе.
Его жена, Лаура, его сильно удивила. Ему казалось, что она будет рада избавиться от него. Очень странно, что после стольких прошедших лет он не мог вспомнить, она ли подтолкнула его к свадьбе, или он сам добровольно на это пошел, потому что считал это хорошим поступком по отношению к ней. Ему и в голову не приходило, что в тот момент она и сама могла не хотеть выходить за него замуж. Беременность случилась с ним, по крайней мере, он сам так думал, и вполне возможно, что Лаура тоже вышла за него замуж только из-за того, что считала это правильным поступком по отношению к нему.
После его ареста, когда все от него отвернулись, она была рядом. Пресса выставляла ее на посмешище как бесхитростную идиотку, но она была в нем уверена. Она знала, что он не смог бы сделать всех этих вещей, знала это даже когда он сам в себе сомневался. Она удержала его на грани безумия, не позволив ему скатиться в сумасшествие. Слезы наворачивались ему на глаза, когда он об этом вспоминал. Они были просто двумя людьми, которые заблудились в очень раннем возрасте.
Крис, их сын, пришел к нему всего один раз, и просидел все свидание, глядя в пол. И когда он посмотрел на отца, в его глазах мелькнула вспышка глубокой злобы, которая обожгла Себека больше, чем все, что говорили федеральные прокуроры. Воспоминание об этом до сих пор очень продолжало его травмировать.
Себек свернулся на своей койке, испытывая сильнейшую душевную боль и мечтая, чтобы все это поскорее закончилось. Исправить ничего было нельзя, даже если бы были найдены доказательства его невиновности. Слишком уж тщательно его имя смешивали с грязью, и некоторые пятна останутся на нем навсегда. Люди вокруг него отныне будут не до конца уверены в нем. Смерть была бы избавлением, если бы не тот факт, что практически все, кого он знал, считали его воплощением зла, и его уход считался бы актом правосудия. Он был благодарен, что его родители не дожили до этого дня.
Но в самое глубокое отчаяние его погружало то, что никто не верил в существование Демона. С самого начала было понятно, что и обвинение, и защита будут спорить не о Демоне, а о причастности Себека во-первых к заговору с целью присвоения имущества Соболя, а во-вторых к убийству госслужащих. Судья отказался выслушать показания о Демоне, в основном потому, что не было никаких доказательств существования оного. Но он должен был существовать! Себек был в этом уверен.
Они подавали апелляцию в вышестоящий суд, но его адвокат не питал никаких иллюзий на этот счет. Правительство явно желало наказать его в назидание остальным. В ответ на общественное негодование процесс судопроизводства был очень быстрым, и без предоставления новых доказательств шансы отмены его приговора были крайне малы.
Себек попытался вспомнить, когда он был по-настоящему счастлив. Он даже представил себе среднюю школу и свои посиделки с приятелями на крыше гаража его соседа в ночь перед тем, как он узнал, что Лаура беременна. Но был ли он действительно счастлив в то время? Для него сейчас самым ценным воспоминанием был момент, когда он однажды зашел домой и увидел, как Крис и Лаура смеются, сидя за столом. Смех прекратился, как только он вошел, но они в этом виноваты не были. Это он сам был виноват. Он нарочно дистанцировался от них. Интересно, если бы не случилось этой катастрофы, смог ли бы Себек понять, чем он обладал?
Мысли Себека вернулись к голосу, с которым он разговаривал на похоронах Соболя. Эксперты доказали, что это не был Соболь, но Себек понимал, что в этом-то и была вся суть. Для доказательств на суде это должен был быть не Соболь. Как бы там ни было, этот голос фактически предупредил его о том, что должно было произойти.
Я обязан вас уничтожить…
Его размышления об этом были бесплодны, безнадежны и бесцельны. Но было кое-что еще, о чем сказал голос. Себек пытался вспомнить, что же это было, но оно никак не поддавалось, погребенное под грузом многих месяцев предварительного следствия, допросов и веских доказательств. И вдруг оно вспомнилось:
Им нужна будет жертва, Сержант…
Жертва у них теперь была. Себек сел и уставился в пустоту, стараясь вспомнить точные слова голоса.
Перед тем, как вы умрете… вызовите Демона.
Где-то там была пленка, которая записала, как Себек молчаливо кивнул сам себе в тишине и покое своей пустой камеры. Он сейчас точно знал, что ему нужно сделать.
Глава 30:Предложение
Белый микроавтобус поднимал облако пыли, приближаясь издалека, колеблющийся в летней жаре, будто призрак. По обеим сторонам грунтовой дороги раскинулись сухие коричневые калифорнийские пастбища, уходящие к пустынным холмам в южном конце долины Сан-Хоакин. Каждая складка и бороздка на земле были оттенены полуденным солнцем, словно морщины на ветхом лице. Рельеф поверхности был весьма обширен и абсолютно пуст. Сорок миль пустоты тянулись до самого горизонта, казавшегося прекрасным для каждого, кто обладал надежным автомобилем.
По раскинувшемуся гаргантюанскому пейзажу осторожно ехал микроавтобус, продвигаясь к асфальтовому кольцу, расположенному на дне забытого каньона. Доехав до полотна, автобус замедлил ход и повернулся, открывая трейлер для перевозки автомобилей, который тянул за собой. На ложе трейлера стоял черный Линкольн Таун Кар.
Микроавтобус остановился, и через мгновение двери открылись, изрыгнув с пассажирской стороны Курта Волкера. Он аккуратно потянулся. Тингит Хан и Роб МакКрудер вышли с дальней стороны автобуса и повторили движение Курта. Им было едва за двадцать, но Волкер был одет будто на слет Христианского Братства, в штаны цвета хаки и рубашку, застегнутую на все пуговицы, а у Хана и МакКрудера были пирсинги, татуировки и непослушные волосы, что когда-то являлось признаком бунтарской молодости, а теперь, скорее, говорило о том, что их еще ни разу не интервьюировали потенциальные работодатели.
Волкер сверился с прибором GPS и посмотрел на компаньонов:
– Мы на месте.
– Давно пора, – Хан держал руку козырьком, прикрывая лицо от солнца, его глаза наблюдали за территорией. – Что это такое? Гоночная трасса?
– Слишком мала для трассы, – Волкер говорил, стоя с противоположной стороны микроавтобуса. – Я полагаю, если и трасса, то тестовая.
– Она вообще ничем не обнесена, – Хан поднял для защиты от солнца и вторую руку. – Что с температурой по ощущению? Градусов сто?
– Сто шесть [103] , – МакКрудер сверился со своими часами.
– У тебя в часах термометр ?
– Да, а что?
Хан посмотрел через окна фургона на Волкера на другой стороне:
– Курт! А у Роба градусник в часах!
– И что?
– Ну, знаешь, в какой-то момент вещь, которую ты добавляешь в часы, становится более важной, чем сами часы. Я бы сказал, что он теперь носит градусник с часами на нем.