Анчи, белая дева, стоит, склонив голову, заплетает волосы в две косы; глаза ее потуплены, и она что-то шепчет, вот засмеялась, застыдилась чего-то, поежилась; осторожно, бретелька сейчас соскользнет!
Анчи глубоко задумалась, гладит свое белое плечико в приливе какой-то сладострастной неги; вздрогнула от холода бретелька совсем спустилась — и свет погас.
Никогда я не видел ничего белее — прекраснее и белее, чем это освещенное окно.
Он встретил ее утром — она купала в корыте Гонзика; собачонка отчаянно барахталась, расплескивая воду, но Анчи была неумолима — держала ее за космы и яростно намыливала, сама вся в мыльных хлопьях, мокрая, веселая.
— Осторожнее! — закричала она издали. — Он вас обрызгает!
Она была похожа на молодую восторженную мать; ой, боже, как все просто и ясно на этой солнечной земле!
Даже Прокоп не вынес безделья. Вспомнив, что испортился звонок, принялся чинить батарейку. Он очищал цинковую пластину, когда к нему тихо приблизилась Анчи; рукава засучены по локоть, руки мокрые — в доме стирка.
— Не взорвется? — спросила озабоченно.
Прокоп не выдержал — улыбнулся; и она засмеялась и обрызгала его мыльной пеной — но тотчас же с серьезным видом подошла, отерла локтем с волос белые хлопья! О! Вчера бы не осмелилась…
В полдень Анчи понесла вместе с Нандой корзину белья в сад: белить. Прокоп с облегчением захлопнул книгу — не позволит же он Анчи таскать тяжелую лейку! Отобрал лейку, сам стал кропить белье; густой дождик весело, щедро барабанит по бахромчатым скатертям, по белоснежным большим покрывалам, по широко распяленным мужским сорочкам; вода шумит, журчит, собирается в складках заливчиками и озерцами. Прокоп сунулся было кропить белые колокольчики нижних юбок и прочих интересных предметов, но Анчи вырвала у него лейку. Прокоп сел в траву, с наслаждением вдыхая запах влажного белья и следя за проворными красивыми руками Анчи. "Сой де теой дойен", вспомнил с благоговением. — Себас м'эхей эйсороонта. Смотрю с изумленьем…" Анчи подсела к нему на траву.
— О чем вы думали?
Она жмурит глаза от яркого света и радости, разрумянившаяся и неизвестно почему очень счастливая.
Полными пригоршнями рвет свежую траву — сейчас, расшалившись, бросит ему в волосы! Но почему-то ее все еще сковывает почтительная робость перед этим прирученным героем.
— Вы когда-нибудь кого-нибудь любили? — спрашивает она ни с того ни с сего и поспешно отводит глаза.
Прокоп смеется.
— Любил. Да ведь и вы тоже любили!
— Тогда я еще была глупая, — вырывается у Анчи, и она невольно краснеет.
— Гимназист?
Анчи только кивнула и принялась жевать травинку.
— Ну, это были пустяки, — быстро сказала она потом. — А вы?
— Однажды я встретил девушку, у нее были такие же ресницы, как у вас. Кажется, она была на вас похожа. Продавала перчатки или что-то в этом роде.
— А дальше?
— Дальше — ничего. Когда я второй раз пошел покупать перчатки, ее там уже не было.
— И… она нравилась вам?
— Нравилась.
— И… вы никогда ей…
— Никогда. Теперь мне делает перчатки… бандажист.
Анчи сосредоточивает все свое внимание на земле.
— Почему… вы всегда прячете от меня руки?
— Потому, что они у меня… изуродованы, — ответил Прокоп и мучительно покраснел, бедняга.