ВЕЛИКАЯ ДНЕПРОВСКАЯ ПЛОТИНА
Возведение гидроэлектростанции на реке Днепр в окрестностях Запорожья — сооружения, ядром которого должна была стать величественная плотина имени Ленина, представляло собой один из самых легендарных проектов первого пятилетнего плана. Этот проект был предтечей всех прочих великих строительных проектов начального этапа советской индустриализации, включая построение стального города Магнитогорска, угольного города Кузнецка и Беломорского канала.
Из всех этих грандиозных проектов Днепрострой был, вероятно, наиболее осмысленным с инженерной точки зрения. Его осуществлению предшествовал более тщательный анализ, чем это было при подготовке большинства других проектов, а сам процесс строительства отличался тем, что в нем в меньшей степени использовался труд заключенных, зато применялось больше трудосберегающего оборудования, и советские руководители работ были более склонны прислушиваться к заключениям специалистов — как иностранных, так и отечественных, чем это было при осуществлении большинства последующих проектов.
В числе основных технических консультантов Днепростроя были несколько немецких инженеров, а также инакомыслящий американский инженер, полковник Хью Купер (с которым Пальчинский был лично знаком) [1]. В сооружении гидроэлектростанции принимали участие несколько зарубежных строительных компаний. По настоянию Купера и других специалистов были использованы гигантские подъемные краны и прочее новейшее оборудование, привезенное из-за границы. Колоссальную роль сыграла и та энергия, которую внесли в Днепрострой тысячи советских рабочих, исполненных неподдельным желанием способствовать построению нового социалистического общества. Будучи первым из великих индустриальных проектов СССР, проект возведения Днепровской плотины отличался также тем, что при его разработке допускалась более высокая степень технического инакомыслия по сравнению с последующими проектами. В начале и середине двадцатых годов, когда составлялись планы строительства Днепровской плотины, отечественный инженер еще мог высказывать сомнения по техническим вопросам без того, чтобы немедленно получить ярлык «вредителя», а иностранный инженер мог предлагать изменения в строительных планах без того, чтобы быть обвиненным в пособничестве интересам иностранного капитала. Однако более подробное знакомство с особенностями проекта сооружения Днепровской плотины приводит нас к пониманию того, что и он был отягощен всеми изъянами, свойственными последующим проектам, разве что еще не воплотившимися в столь жесткой форме. Решение о строительстве плотины было ущербным с экономической и еще более сомнительным с социальной и этической точек зрения. Днепрострой дал образчик насилия над трудящимися и местными жителями, которое более явным и вопиющим образом проявилось при реализации последующих индустриальных проектов, внеся свою лепту в разочарование, охватившее советских людей труда на десятилетия. Он был лишь первым из множества впечатлений, которые постепенно упразднили у рабочих и крестьян стремление поддерживать советское правительство.
Если бы все — и социальные, и экономические — издержки сооружения Днепровской плотины были учтены более тщательным образом и если бы выгода, которую предполагалось получить от строительства одной гигантской гидроэлектростанции, была сопоставлена с той, которую могло бы дать строительство нескольких электростанций меньшего масштаба, в том числе тепловых, то, по всей вероятности, было бы принято иное решение. Эти альтернативы, которые сегодня представляются вне всякого сомнения более желательными, предлагались российскими инженерами на ранних этапах планирования. Окончательное решение — строить гигантскую плотину — основывалось не на техническом и социальном анализе, но было принято под давлением идеологических и политических факторов. Сталин и руководящие деятели коммунистической партии хотели иметь величайшую из когда — либо построенных электростанций, чтобы убедить весь мир и население Советского Союза как в их собственном благополучии, так и в благополучии грядущего коммунистического мироустройства. Как отмечала Энн Рассвейлер в своей работе по истории Днепростроя, «его экономическая рациональность никогда не обосновывалась… Совершенно ясно, что решение о Днепрострое зиждилось на других основаниях» [2].