Впрочем, город-сад так никогда и не был построен. Под давлением московского начальства, требовавшего не отставать от намеченного жесткого графика работ и выдавать запланированные объемы продукции, проблема строительства жилья для рабочих оказалась оттеснена на последнее место в списке приоритетов. Двести тысяч рабочих, приехавших на Магнитострой, так и продолжали жить большей частью в бараках, палатках и землянках, грязных и лишенных элементарных удобств, если не считать таковыми уличные уборные.
Попытка Эрнста Мая выстроить свой "социалистический город" в стороне от зоны промышленного загрязнения натолкнулась на бюрократические препоны и в конце концов была раскритикована советской прессой. Временные жилища рабочих, вскоре ставшие постоянными, оказались непосредственно в зоне дымового шлейфа, тянувшегося от доменных печей. В 1934 году охваченный разочарованием Май покинул СССР, жалуясь, что в гитлеровской Германии и в сталинском Советском Союзе «человечество вступило в эпоху упадка, подобную средневековью» [И].
Однако в гораздо худших условиях по сравнению с обычными рабочими Магнитостроя, жили около тридцати тысяч кулаков — крестьян, лишенных своих земельных угодий вследствие коллективизации сельского хозяйства и доставленных сюда издалека и в принудительном порядке для участия в строительстве стального города. Они трудились под конвоем, выполняя самую трудную и неприятную работу. Они не имели нормального питания и одежды, были размещены в палатках, и в итоге примерно 10 % этих бывших крестьян погибли уже в первую зиму [12]. Впоследствии их переселили в бараки, в каждом из которых жило от 40 до 50 семей. Эти бараки десятилетиями оставались постоянным местожительством «бывших кулаков» и их детей, лишь в конце 1960-х — начале 1970-х годов уцелевшим представителям этого контингента была предоставлена возможность переселиться в многоквартирные дома [13]. Но даже и в 1989 году 20 % жилищного фонда Магнитогорска составляли коммунальные квартиры, в которых различные семьи занимали по комнате каждая, а кухня, туалет и ванная были общими [14].
Когда в середине 1980-х годов Горбачев приступил к реформированию Советского Союза, у жителей Магнитогорска впервые появилась возможность разобраться в своей истории. В 1988 году один из представителей «кулацкого контингента», в детском возрасте доставленный в Магнитогорск под конвоем, описал свои впечатления следующим образом:
Не менее сорока семей были втиснуты в товарный вагон с зарешеченными окнами. Места хватало только на то, чтобы сесть, лечь было нельзя. Для отправления естественных надобностей существовала деревянная бадья. Все три дня поезд шел сквозь полосу сильной жары. В вагоне стояла духота. В течение полутора дней двери вообще не открывали… Дети умирали у матерей на руках.
Когда мы добрались до Магнитогорска, у железнодорожного полотна стояла повозка. Она здесь не для того, чтобы перевезти живых людей, догадались мы. Из одного нашего вагона в повозку перенесли четыре маленьких бездыханных тела. Из других вагонов тоже выносили трупы… Нас разместили в брезентовых платках, по шесть семей на большую палатку и по две — на маленькую. Каждая палатка имела номер. Первые месяцы мы все жили в этих палатках, которые, конечно, промокали. Земля внутри палаток замерзла. Люди закутывались в меховые шубы, шкуры животных, во всякое тряпье, которое было захвачено из дома [15/.
Подобные истории не согласовывались с официальным мифом о возведении великого сталелитейного центра, который изображал Магнитострой как единый порыв тысяч «энтузиастов», добровольно приехавших сюда, чтобы содействовать построению социализма. В конце 80-х годов получившая свободу местная печать развернула дискуссию на тему «Кто построил Магнитку — арестанты или энтузиасты?» [16]. Печальная парадоксальность ответа на этот вопрос состояла в том, что Магнитку построили и те, и другие. Одной из отличительных черт сталинской индустриализации было сосуществование добровольного и подневольного труда, героического самопожертвования и жестокого принуждения — сосуществование, представлявшее собой лишь временную и неустойчивую дихотомию, каковая могла иметь место только в обществе, которое переживало социальную революцию при мощной поддержке «низов», будучи в то же самое время порабощенным своими «верхами».